Экскурсия: Трубецкие (с посещением усадьбы «Узкое») Код экскурсии: 6313


Достопримечательность
Апраксинский дворец

ГородМосква, ул. Покровка, д. 22
Координаты55°45′34″ с. ш. 37°38′52″ в. д. / 55.759534951911604139° с. ш. 37.64793634414672851562° в. д. / 55.759534951911604139; 37.64793634414672851562 (Храм) (G) [www.openstreetmap.org/?mlat=55.759534951911604139&mlon=37.64793634414672851562&zoom=16 (O)] (Я)Координаты: 55°45′34″ с. ш. 37°38′52″ в. д. / 55.759534951911604139° с. ш. 37.64793634414672851562° в. д. / 55.759534951911604139; 37.64793634414672851562 (Храм) (G) [www.openstreetmap.org/?mlat=55.759534951911604139&mlon=37.64793634414672851562&zoom=16 (O)] (Я)
Архитектурный стильелизаветинское барокко
Дата постройки1766 год

Дом Апра́ксина


Трубецки́х
(
Апра́ксинский дворе́ц
, «
Дом-комод»
) — дворцовое здание в стиле редкого для Москвы растреллиевского барокко, построенное в 1766 г. для графа Матвея Фёдоровича Апраксина (возможно, по случаю его брака с троюродной сестрой Петра III). Находится в центре Москвы, по адресу: ул. Покровка, д. 22.

Участок, на котором стоит современное здание, в начале 1740-х годов состоял из двух смежных владений: одно принадлежало купцу Петру Ивановичу Морозову, другое — вдове Софье Кутазниковой и её сыну Гавриле Антоновичу Макарову. На рубеже 1743—1733 годов участки с деревянными и каменными строениями купил и объединил в одно владение совладелец питейного предприятия купец Михаил Андреевич Турченинов. В 1748 году владение приобрёл английский купец Джон Томсон, известный в Москве как Иван Иванович Томсон. В 1752 году Томсон обратился в Московскую полицмейстерскую канцелярию за разрешением разобрать часть строений по ветхости и возвести новые каменные палаты. План двора с нанесёнными на него постройками выполнил архитектурный ученик Пётр Яковлевич Плюсков, а подписал архитектор Дмитрий Васильевич Ухтомский[1][2].

Заказчиком строительства дворца выступил граф Матвей Фёдорович Апраксин (1744—1803). Автор проекта не известен. Историки архитектуры приписывали его ученикам Растрелли, также называлось имя Д. В. Ухтомского[3]. По своему решению дом М. Ф. Апраксина ближе к петербургским постройкам того времени, чем к московским. Немногочисленные особняки растреллиевского стиля в «первопрестольной» были уничтожены пожаром 1812 года.

Стиль барокко, в котором строился дворец, стремительно выходил из моды. Возможно, именно по этой причине всего через 6 лет после постройки новой резиденции Апраксин продаёт усадьбу князю Д. Ю. Трубецкому. В течение последующих 89 лет участок принадлежит его потомкам — младшей ветви рода Трубецких.

О. С. Павлищева вспоминала, что в детстве её с братом Сашей Пушкиным возили учиться танцам к Трубецким на Покровку. Считается, что именно здесь, в «доме-комоде» князя И. Д. Трубецкого, состоялся сговор о свадьбе его племянницы М. Н. Волконской с графом Николаем Ильичем Толстым; в этом браке родился Лев Толстой. На лето владельцы уезжали в свою «подмосковную» Знаменское-Садки и сдавали дворец внаём. В 1849-50 годах в доме Трубецких квартировал Дмитрий Менделеев.

В 1861 г. вдова князя Юрия Ивановича Трубецкого продала дом за 125 тысяч рублей под размещение 4-й мужской гимназии, в которой учились создатель аэродинамики Николай Жуковский, философ Владимир Соловьев, театральный режиссёр и критик Константин Станиславский, филолог Алексей Шахматов, писатель Алексей Ремизов и политический деятель Николай Астров.

Во время функционирования гимназии, некоторые внутренние помещения дома были перепланированы под её нужды, как общественного учреждения. Тогда же здесь появилась чугунная лестница, сохранившая до нашего времени.

В дворцовом здании гимназия просуществовала вплоть до революции 1917 года. Домовой церковью для гимназистов служила бывшая домовая церковь Трубецких, освящённая в честь Благовещения Пресвятой Богородицы, располагавшаяся на втором этаже. К юбилею 50-летия гимназии по распоряжению её директора Благовещенская церковь была обновлена, помещение храма было значительно увеличено за счёт присоединения к нему соседних комнат.

После Октябрьской революции гимназия была закрыта, домашняя церковь упразднена, а находившиеся в ней церковная утварь и убранство были переданы в сельский храм Коломенского уезда. Помещения дома по решению революционных властей были обращены в коммунальные квартиры и заселены рабочими и служащими. В тяжёлые годы гражданской войны все деревянные элементы убранства дома — декор, паркет, лестницы, перила, двери, мебель были полностью уничтожены или использованы для отопления и обогрева помещений в зимнее время. Кроме коммуналок в здании также размещались, сменяя друг друга, различные учреждения и организации. С 1924 года до 1930-х годов в помещениях дворца располагалось общежитие студентов Московского института инженеров транспорта.

После окончания Великой Отечественной войны, коммуналки начали постепенно расселяться. На втором этаже здания расположился Дом пионеров и школьников Красногвардейского района г. Москвы. И только в 1960-х годах, проживавшие в коммунальных квартирах жильцы были окончательно выселены, а учреждения и организации выведены (кроме Дворца пионеров), на освободившихся площадях разместился Всесоюзный научно-исследовательский институт геофизики (Государственное федеральное унитарное предприятие Всероссийский научно-исследовательский институт геофизических методов разведки). В это же время была проведена первая реставрация памятника — его фасадам вернули первоначальный облик середины XVIII века.

С 2005 года часть помещений дворца арендовал Российский фонд милосердия и здоровья (в 2009 г. охранно-арендный договор на помещения объекта культурного наследия расторгнут в связи с неисполнением его условий).

  • Ошибка создания миниатюры: Файл не найден
  • Moscow, Pokrovka 22 detail June 2009 02.JPG
  • Wiki Apraksin-Trubetskoy Palace, Pokrovka 22, Moscow, Russia.jpg

Отрывок, характеризующий Дом Апраксиных — Трубецких

– Може он, а може, и так, – проговорил гусар, – дело ночное. Ну! шали! – крикнул он на свою лошадь, шевелившуюся под ним. Лошадь Ростова тоже торопилась, била ногой по мерзлой земле, прислушиваясь к звукам и приглядываясь к огням. Крики голосов всё усиливались и усиливались и слились в общий гул, который могла произвести только несколько тысячная армия. Огни больше и больше распространялись, вероятно, по линии французского лагеря. Ростову уже не хотелось спать. Веселые, торжествующие крики в неприятельской армии возбудительно действовали на него: Vive l’empereur, l’empereur! [Да здравствует император, император!] уже ясно слышалось теперь Ростову. – А недалеко, – должно быть, за ручьем? – сказал он стоявшему подле него гусару. Гусар только вздохнул, ничего не отвечая, и прокашлялся сердито. По линии гусар послышался топот ехавшего рысью конного, и из ночного тумана вдруг выросла, представляясь громадным слоном, фигура гусарского унтер офицера. – Ваше благородие, генералы! – сказал унтер офицер, подъезжая к Ростову. Ростов, продолжая оглядываться на огни и крики, поехал с унтер офицером навстречу нескольким верховым, ехавшим по линии. Один был на белой лошади. Князь Багратион с князем Долгоруковым и адъютантами выехали посмотреть на странное явление огней и криков в неприятельской армии. Ростов, подъехав к Багратиону, рапортовал ему и присоединился к адъютантам, прислушиваясь к тому, что говорили генералы. – Поверьте, – говорил князь Долгоруков, обращаясь к Багратиону, – что это больше ничего как хитрость: он отступил и в арьергарде велел зажечь огни и шуметь, чтобы обмануть нас. – Едва ли, – сказал Багратион, – с вечера я их видел на том бугре; коли ушли, так и оттуда снялись. Г. офицер, – обратился князь Багратион к Ростову, – стоят там еще его фланкёры? – С вечера стояли, а теперь не могу знать, ваше сиятельство. Прикажите, я съезжу с гусарами, – сказал Ростов. Багратион остановился и, не отвечая, в тумане старался разглядеть лицо Ростова. – А что ж, посмотрите, – сказал он, помолчав немного. – Слушаю с. Ростов дал шпоры лошади, окликнул унтер офицера Федченку и еще двух гусар, приказал им ехать за собою и рысью поехал под гору по направлению к продолжавшимся крикам. Ростову и жутко и весело было ехать одному с тремя гусарами туда, в эту таинственную и опасную туманную даль, где никто не был прежде его. Багратион закричал ему с горы, чтобы он не ездил дальше ручья, но Ростов сделал вид, как будто не слыхал его слов, и, не останавливаясь, ехал дальше и дальше, беспрестанно обманываясь, принимая кусты за деревья и рытвины за людей и беспрестанно объясняя свои обманы. Спустившись рысью под гору, он уже не видал ни наших, ни неприятельских огней, но громче, яснее слышал крики французов. В лощине он увидал перед собой что то вроде реки, но когда он доехал до нее, он узнал проезженную дорогу. Выехав на дорогу, он придержал лошадь в нерешительности: ехать по ней, или пересечь ее и ехать по черному полю в гору. Ехать по светлевшей в тумане дороге было безопаснее, потому что скорее можно было рассмотреть людей. «Пошел за мной», проговорил он, пересек дорогу и стал подниматься галопом на гору, к тому месту, где с вечера стоял французский пикет. – Ваше благородие, вот он! – проговорил сзади один из гусар. И не успел еще Ростов разглядеть что то, вдруг зачерневшееся в тумане, как блеснул огонек, щелкнул выстрел, и пуля, как будто жалуясь на что то, зажужжала высоко в тумане и вылетела из слуха. Другое ружье не выстрелило, но блеснул огонек на полке. Ростов повернул лошадь и галопом поехал назад. Еще раздались в разных промежутках четыре выстрела, и на разные тоны запели пули где то в тумане. Ростов придержал лошадь, повеселевшую так же, как он, от выстрелов, и поехал шагом. «Ну ка еще, ну ка еще!» говорил в его душе какой то веселый голос. Но выстрелов больше не было. Только подъезжая к Багратиону, Ростов опять пустил свою лошадь в галоп и, держа руку у козырька, подъехал к нему. Долгоруков всё настаивал на своем мнении, что французы отступили и только для того, чтобы обмануть нас, разложили огни. – Что же это доказывает? – говорил он в то время, как Ростов подъехал к ним. – Они могли отступить и оставить пикеты. – Видно, еще не все ушли, князь, – сказал Багратион. – До завтрашнего утра, завтра всё узнаем. – На горе пикет, ваше сиятельство, всё там же, где был с вечера, – доложил Ростов, нагибаясь вперед, держа руку у козырька и не в силах удержать улыбку веселья, вызванного в нем его поездкой и, главное, звуками пуль. – Хорошо, хорошо, – сказал Багратион, – благодарю вас, г. офицер. – Ваше сиятельство, – сказал Ростов, – позвольте вас просить. – Что такое? – Завтра эскадрон наш назначен в резервы; позвольте вас просить прикомандировать меня к 1 му эскадрону. – Как фамилия? – Граф Ростов. – А, хорошо. Оставайся при мне ординарцем. – Ильи Андреича сын? – сказал Долгоруков. Но Ростов не отвечал ему. – Так я буду надеяться, ваше сиятельство. – Я прикажу. «Завтра, очень может быть, пошлют с каким нибудь приказанием к государю, – подумал он. – Слава Богу». Крики и огни в неприятельской армии происходили оттого, что в то время, как по войскам читали приказ Наполеона, сам император верхом объезжал свои бивуаки. Солдаты, увидав императора, зажигали пуки соломы и с криками: vive l’empereur! бежали за ним. Приказ Наполеона был следующий: «Солдаты! Русская армия выходит против вас, чтобы отмстить за австрийскую, ульмскую армию. Это те же баталионы, которые вы разбили при Голлабрунне и которые вы с тех пор преследовали постоянно до этого места. Позиции, которые мы занимаем, – могущественны, и пока они будут итти, чтоб обойти меня справа, они выставят мне фланг! Солдаты! Я сам буду руководить вашими баталионами. Я буду держаться далеко от огня, если вы, с вашей обычной храбростью, внесете в ряды неприятельские беспорядок и смятение; но если победа будет хоть одну минуту сомнительна, вы увидите вашего императора, подвергающегося первым ударам неприятеля, потому что не может быть колебания в победе, особенно в тот день, в который идет речь о чести французской пехоты, которая так необходима для чести своей нации. Под предлогом увода раненых не расстроивать ряда! Каждый да будет вполне проникнут мыслию, что надо победить этих наемников Англии, воодушевленных такою ненавистью против нашей нации. Эта победа окончит наш поход, и мы можем возвратиться на зимние квартиры, где застанут нас новые французские войска, которые формируются во Франции; и тогда мир, который я заключу, будет достоин моего народа, вас и меня. Наполеон». В 5 часов утра еще было совсем темно. Войска центра, резервов и правый фланг Багратиона стояли еще неподвижно; но на левом фланге колонны пехоты, кавалерии и артиллерии, долженствовавшие первые спуститься с высот, для того чтобы атаковать французский правый фланг и отбросить его, по диспозиции, в Богемские горы, уже зашевелились и начали подниматься с своих ночлегов. Дым от костров, в которые бросали всё лишнее, ел глаза. Было холодно и темно. Офицеры торопливо пили чай и завтракали, солдаты пережевывали сухари, отбивали ногами дробь, согреваясь, и стекались против огней, бросая в дрова остатки балаганов, стулья, столы, колеса, кадушки, всё лишнее, что нельзя было увезти с собою. Австрийские колонновожатые сновали между русскими войсками и служили предвестниками выступления. Как только показывался австрийский офицер около стоянки полкового командира, полк начинал шевелиться: солдаты сбегались от костров, прятали в голенища трубочки, мешочки в повозки, разбирали ружья и строились. Офицеры застегивались, надевали шпаги и ранцы и, покрикивая, обходили ряды; обозные и денщики запрягали, укладывали и увязывали повозки. Адъютанты, батальонные и полковые командиры садились верхами, крестились, отдавали последние приказания, наставления и поручения остающимся обозным, и звучал однообразный топот тысячей ног. Колонны двигались, не зная куда и не видя от окружавших людей, от дыма и от усиливающегося тумана ни той местности, из которой они выходили, ни той, в которую они вступали.

Дом Апраксиных – Трубецких

Этот дом называют жемчужиной елизаветинского барокко. И, как у всякой драгоценности, у него есть свои легенды, тайны и загадки.

История началась в 1764 году, когда землю на Покровке купил подпоручик лейб-гвардии Измайловского полка граф Матвей Фёдорович Апраксин. Новый покровский землевладелец происходил из очень древнего и именитого рода, давшего России многих замечательных людей. Его отец Фёдор Матвеевич – стольник Петра, легендарный адмирал, глава Адмиралтейского приказа, строивший Азовский флот. После смерти адмирала его сыну Матвею достался большой участок в Петербурге на Фонтанке. Это знаменитый Апраксин двор.

В 1764 году Матвей Апраксин женился на фрейлине Екатерине Ивановне Гендриковой. Тогда-то и купил он просторный земельный участок на Покровке, где решил построить дом. Тот самый, который стоит и поныне.

С возведением этого дома и связана первая загадка. Дело в том, что к этому времени в моду уже вошёл классицизм. Он пришёл на смену барокко, модному во времена императрицы Елизаветы Петровны. А ко времени строительства дома и в Москве, и в Петербурге предпочтение отдавалось классицизму, столь любимому новой императрицей Екатериной II Алексеевной.

Причины столь неожиданного решения вернуться назад, к елизаветинскому барокко, называют разные. Но скорей всего Матвей Апраксин мог просто поступить своевольно, как барин, как и было принято среди многих богатых московских вельмож.

Но, как бы там ни было, а в Москве появилась архитектурная жемчужина – редчайший образец гражданского елизаветинского барокко. Лепнина, раковины, коринфские колонны, богатый декор не мог никого оставить равнодушным. Дом сразу назвали московским Зимним дворцом. Правда, в миниатюре. А затем за причудливую архитектуру и форму он получил и другое прозвище – «дом-комод».

Имя архитектора – вторая загадка дома. Легенды приписывали дом самому Варфоломею Варфоломеевичу Растрелли. Исследователи выражались более осторожно: неизвестный мастер круга Растрелли. Некоторые предлагали имя крепостного графа П.Б. Шереметева Ивана Петровича Аргунова. Ведь Иван Петрович был не только талантливым художником, но и архитектором, принимал участие в строительстве знаменитого дворца-театра в Останкино.

Затем с определенной долей уверенности стали называть Дмитрия Васильевича Ухтомского. Он был главным архитектором Москвы в период правления императрицы Елизаветы Петровны и считается одним из создателей московской архитектурной школы. И что важно – учеником Варфоломея Варфоломеевича Растрелли. Это он, главный мастер московского елизаветинского барокко, построил великолепную колокольню в Троице-Сергиевой лавре, а в Москве – церковь Никиты Мученика в Старой Басманной.

И если принять версию, что архитектором дома Апраксина был Дмитрий Васильевич Ухтомский, то понятно, что это его главное гражданское творение. Он был выстроен в соответствии с законом петровского времени – по «красной линии» улицы, с парадным фасадом, обращённым на Покровку. Возможно, и уже с овальным залом в центре. Позднее там была устроена домовая Благовещенская церковь.

При Апраксине домового храма не было. Матвей Федорович приписался к соседней Воскресенской церкви. С 1769 года имена его и домочадцев появляются в исповедной книге храма.

В 1772 году Апраксины по каким-то неясным обстоятельствам расстались с домом на Покровке. Строение приобрёл лейб-гвардии капитан-поручик князь Дмитрий Юрьевич Трубецкой.

Роскошную усадьбу Апраксиных на Покровке Дмитрий Юрьевич Трубецкой приобрёл на средства, вырученные от продажи кремлевского владения. Это владение Трубецких в центре Кремля существовало с 1612 года. Дмитрий Тимофеевич Трубецкой прославился в Смутное время. В 1611 году вместе с Прокопием Ляпуновым и Иваном Заруцким он собрал первое народное ополчение и участвовал в боях за Москву. В 1612 году вместе со вторым ополчением освобождал столицу от наёмников, за что получил титул «Спаситель Отечества». Трубецкой ратовал за созыв Земского собора и даже был претендентом на царский престол. Заняв в октябре 1612 года Московский Кремль, Дмитрий Тимофеевич Трубецкой облюбовал себе бывшие палаты Бориса Годунова и поселился в них. В своём новом владении он устроил небольшую домовую Благовещенскую церковь. Только в 1771 году по указу императрицы Екатерины II казна выкупила это последнее частное владение в Московском Кремле. На этом месте должно было возводиться здания Сената.

Дмитрий Юрьевич Трубецкой перевёз на Покровку и домовую Благовещенскую церковь. Так в особняке появился собственный храм.

Городская усадьба на 89 лет перешла к новым владельцам. Домом владели четыре поколения князей Трубецких.

С начала XIX века с домом на Покровке связаны имена многих выдающихся писателей и деятелей культуры. Александр Сергеевич Пушкин знал этот дом с раннего детства. У Трубецких бывал и маленький Фёдор Тютчев. Будущий известный историк Михаил Петрович Погодин преподавал дочерям Трубецкого. Дом на Покровке был связан с судьбой Льва Николаевича Толстого. Князь Дмитрий Юрьевич, первый владелец из рода Трубецких, был прадедом писателя по материнской линии.

В 1861 году юнкер лейб-гвардии конного полка князь Иван Юрьевич Трубецкой и его мать Ольга Фёдоровна продали дом на Покровке Московскому университету. В доме была открыта 4–я мужская гимназия. Эта гимназия выделялась среди казенных гимназий и даже соперничала со знаменитой 1–й мужской гимназией на Волхонке – старейшей в Москве, основанной в 1804 году. 4–я гимназия была классической гимназией высшего разряда – с двумя древними языками, латынью и греческим, что давало право после её окончания поступать в Московский университет. Она славилась великолепным преподавательским составом. Среди выпускников гимназии – Николай Жуковский, «отец русской авиации», и академик Алексей Шахматов. В этих стенах гимназист Константин Станиславский, тогда еще Алексеев, познакомился с Саввой Морозовым, будущим меценатом его театра. В гимназии на Покровке учились братья Ремизовы, в их числе будущий писатель Алексей Ремизов, чье творчество Марина Цветаева назвала «живой сокровищницей русской души и речи».

После революции гимназия была закрыта, закрыта была и домовая церковь. Дом заняли обычные коммуналки. С коммуналками соседствовали разные учреждения. С 1924 года здесь находилось общежитие студентов Московского института инженеров транспорта. Коммуналки же стали постепенно расселяться только после войны, и на втором этаже расположился Дом пионеров.

В 1960–х годах жильцы коммуналок были окончательно выселены. У дворца появился новый хозяин, Всесоюзный научно-исследовательский институт геофизики. Тогда была проведена первая реставрация памятника: его фасадам вернули первоначальный облик середины XVIII столетия. Начали восстанавливаться и интерьеры.

И удивительный дом, получивший когда-то ироническое прозвище комод, вновь стал восприниматься как подлинная жемчужина елизаветинского барокко. Ведь известно, что настоящий жемчуг погибает без человеческого тепла.

Рейтинг
( 1 оценка, среднее 4 из 5 )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: