C «чрезвычайною строгостью и тайною»


Координаты: [//tools.wmflabs.org/geohack/geohack.php?language=ru&pagename=%D0%97%D0%B4%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D0%B5_%D0%BC%D1%8D%D1%80%D0%B8%D0%B8_%D0%9C%D0%BE%D1%81%D0%BA%D0%B2%D1%8B&params=55_45_40_N_37_36_31_E_region:RU_type:landmark_scale:10000 55°45′40" с. ш. 37°36′31" в. д. / 55.76111° с. ш. 37.60861° в. д. / 55.76111; 37.60861] [//m[//maps.google.com/maps?ll=55.76111,37.60861&q=55.76111,37.60861&spn=0.01,0.01&t=h&hl=ru (G)]t[https://www.openstreetmap.org/?mlat=55.76111&mlon=37.60861&zoom=15 (O)]y[//yandex.ru/maps/?ll=37.60861,55.76111&pt=37.60861,55.76111&spn=0.01,0.01&l=sat,skl (Я)]Вид с противоположной стороны Тверской улицы.

Здание на марке почты СССР, 1947 год.

Дворец генерал-губернаторов до надстройки.

Картина «Дом генерал-губернатора на Тверской улице.»

Зда́ние мэ́рии Москвы́

(в прошлом
здание Моссовета
и
дом генерал-губернатора
[1])[1]аходится в центре города, по адресу Тверская ул., д. 13.

Здание располагается в середине улицы, перед спуском к Манежной площади, формируя облик Тверской площади (до 1918 года — Скобелевская). Напротив установлен памятник Юрию Долгорукому.

История

Дворец московского генерал-губернатора возведён в 1783 году по проекту М. Ф. Казакова, известного мастера русского классицизма. Его построили для графа З. Г. Чернышёва, назначенного первым после административной реформы главой Московской губернии. Граф прославился как полководец, занявший Берлин в 1760 году во время войны с Пруссией. Нижний исторический уровень здания строился с применением камня, взятого при разборе стен Белого города.

В 1790 году здание выкупила казна, и оно оставалось резиденцией генерал-губернаторов до 1917 года, после чего в нём находился Моссовет. В 1792 году перед генерал-губернаторским домом устроили плац для ежедневного развода караулов.

Во время французской оккупации (1812) здание сильно пострадало от огня, а также вандализма проживавших в нем офицеров и солдат французской армии, использовавших двери и оконные рамы для розжига печей.

В 1939 году историческое здание XVIII века отодвинули на 13,6 метра в глубь квартала. В результате реконструкции улицы Горького (как тогда называлась Тверская) невысокое здание могло затеряться на фоне воздвигаемых многоэтажных зданий, и в 1944—1946 годах его надстроили двумя этажами (архитектор Д. Чечулин при участии М. Посохина, М. Боголепова, Г. Вульфсона). Так дом сохранил черты архитектуры классицизма и доминирующую роль на этом участке улицы.

Внутри здания сохранились интерьеры XVIII века, носившие представительские функции — парадные анфилады и парадная лестница.

В 2014 году здание находилось на реконструкции, стоимость которой была оценена в 400 000 000 рублей[2][[2][3]>

Гиляровский. Дом Моссовета (Дом московских генерал-губернаторов)

Цитата. Владимир Гиляровский. Москва и москвичи

ПОД КАЛАНЧОЙ Полтораста лет стоит на Тверской дом, в котором помещается теперь Моссовет. Выстроил его в 1782 году, по проекту знаменитого архитектора Казакова, граф Чернышев, московский генерал-губернатор, и с той поры дом этот вплоть до революции был бессменно генерал-губернаторским домом. Фасадом он выходит на Советскую площадь, которая называлась Скобелевской, а ранее того—Тверской площадью. В этом доме происходили торжественные приемы и блестящие балы, устраивать которые особенно любил в восьмидесятых годах князь В. А. Долгоруков, правивший столицей в патриархальном порядке. На его балах бывала вся Москва, и в роскошных залах, среди усыпанных бриллиантами великосветских дам и блестящих мундиров, можно было увидеть сапоги замоскворецких миллионеров, поддевку гласного Давыда Жадаева и долгополый сюртук ростовщика Кашина… Ростовщики и даже скупщики краденого и содержатели разбойничьих притонов бывали на этих балах, прикрытые мундирами благотворительных обществ, в которые доступ был открыт всем, кто жертвует деньги. Многие из них даже получали чины и ордена, ими прикрывали свои преступные дела, являясь недоступными для полиции. Подъезжает в день бала к подъезду генерал-губернаторского дворца какой-нибудь Ванька Кулаков в белых штанах и расшитом «благотворительном» мундире «штатского генерала», входит в вестибюль, сбрасывает на руки швейцару соболью шубу и, отсалютовав с вельможной важностью треуголкой дежурящему в вестибюле участковому приставу, поднимается по лестнице в толпе дам и почетных гостей. А пристав, бывший гвардейский офицер, принужден ему ответить, взяв под козырек, как гостю генерал-губернатора и казначею благотворительного общества, состоящего под высочайшим покровительством… Ну как же после этого пристав может составить протокол на содержателя разбойничьего притона «Каторга», трактира на Хитровом рынке?! Вот тут-то, на этих балах, и завязывались нужные знакомства и обделывались разные делишки, а благодушный «хозяин столицы», как тогда звали Долгорукова, окруженный стеной чиновников, скрывавших от него то, что ему не нужно было видеть, рассыпался в любезностях красивым дамам. Сам князь, старый холостяк, жил царьком, любил всякие торжества, на которых представительствовал, В известные дни принимал у себя просителей и жалобщиков, которые, конечно, профильтровывались чиновниками, заблаговременно докладывавшими князю, кто и зачем пришел, и характеризовавшими по-своему личность просителя. Впрочем, люди, знакомые князю, имели доступ к нему в кабинет, где он и выслушивал их один и отдавал приказания чиновникам, как поступить, но скоро все забывал, и не всегда его приказания исполнялись. Много анекдотов можно было бы припомнить про княжение Долгорукова на Москве, но я ограничусь только одним, относящимся, собственно, к генерал-губернаторскому дому, так как цель моих записок—припомнить старину главным образом о домах и местностях Москвы. В конце семидесятых годов в Москве работала шайка «червонных валетов», блестящих мошенников, которые потом судились окружным судом и были осуждены и сосланы все, кроме главы, атамана Шпейера, который так и исчез навеки неведомо куда. Самым интересным был финал суда: когда приговор был прочитан, из залы заседания вышел почтенный, профессорского вида, старик, сел на лихача, подозвал городового, передал ему конверт, адресованный на имя председателя суда, и уехал. В конверте оказалась визитная карточка Шпейера, и на ней написано карандашом: «Благодарю за сегодняшний спектакль. Я очень доволен. Шпейер», Вот этот самый Шпейер, под видом богатого помещика, был вхож на балы к В. А. Долгорукову, при первом же знакомстве очаровал старика своей любезностью, а потом бывал у него на приеме, в кабинете, и однажды попросил разрешения показать генерал-губернаторский дом своему знакомому, приехавшему в Москву английскому лорду. Князь разрешил, и на другой день Шпейер привез лорда, показал, в сопровождении дежурного чиновника, весь дом, -двор и даже конюшни и лошадей. Чиновник молчаливо присутствовал, так как ничего не понимал по-английски. Дня через два, когда Долгоруков отсутствовал, у подъезда дома остановилась подвода с сундуками и чемоданами, следом за ней в карете приехал лорд со своим секретарем-англичанином и приказал вносить вещи прямо в кабинет князя… Подробности этого скандала я не знаю, говорили разно. Известно только, что дело кончилось в секретном отделении генерал-губернаторской канцелярии. Англичанин скандалил и доказывал, что это его собственный дом, что он купил его у владельца, дворянина Шпейера, за 100 тысяч рублей со всем инвентарем и приехал в нем жить. В доказательство представил купчую крепость, заверенную у нотариуса, по которой и деньги уплатил сполна. Это мошенничество Шпейера не разбиралось в суде, о нем умолчали, и как разделались с англичанином—осталось неизвестным. Выяснилось, что на 2-й Ямской улице была устроена на один день фальшивая контора нотариуса, где и произошла продажа дома. После этого только началась ловля «червонных валетов», но Шпейера так и не нашли. Вся Москва об этом молчала, знал только один фельетонист «Современных изве стай», Пастухов, но с него Долгоруков взял клятву, что он никогда не заикнется об этом деле. Много лет спустя Пастухов, по секрету, на рыбной ловле, рассказал мне об этом факте, а потом подтвердил его мне известный в свое время картежник Н. В. Попов, близко знавший почти всех членов шайки «червонных валетов», с которыми якшался, и добавил ряд подробностей, неизвестных даже Пастухову. От него я узнал, что Шпейер был в этой афере вторым лицом, а главным был некий прогорелый граф, который не за это дело, а за ряд других мошенничеств был сослан в Сибирь. Долгоруков не брал взяток. Не нужны они ему были. Старый холостяк, проживший огромное состояние и несколько наследств, он не был кутилой, никогда не играл в карты, но любил задавать балы и не знал счета деньгам, даже никогда не брал их в руки. Правой рукой его в служебных делах был начальник секретного отделения канцелярии генерал-губернатора П. М. Хотинский—вечная московская «притча во языцех». Через него можно было умелому и денежному человеку сделать все. Другой рукой князя был еще более приближенный человек—его бессменный камердинер Григорий Иванович Вельтищев, маленький, с большими усами. Всеми расходами князя и всеми денежными суммами ведал он. — Григорий, у нас для новогоднего бала все готово? — Нет еще, ваше сиятельство. Денег еще не прислали. Придется пока перехватить тысчонок двадцать. Я думаю насчет гравера, вот напротив живет, к нему родственники приехали, а их гонят. — Ничего не понимаю! Живых цветов побольше! — Вот еще Лазарь Соломонович Поляков тоже просит… — Ну да, он прекрасный человек. Скажи Павлу Михайловичу, что я приказал. На новогоднем балу важно выступает под руку с супругой банкир Поляков в белых штанах и мундире штатского генерала благотворительного общества. Про него ходил такой анекдот: — Ну и хочется вам затруднять свой язык? Лазарь Соломонович, Лазарь Соломонович! Зовите -просто — ваше превосходительство! Перед окнами дома Моссовета раскинута Советская площадь. На фоне сквера, целый день оживленного группами гуляющих детей,—здание Института Маркса— Энгельса — Ленина. Против окон парадных покоев, на другом конце площади, где теперь сквер, высилась в те времена каланча Тверской части. Беспокойное было это место. Целый день, с раннего утра — грохот по булыжнику. Пронзительно дребезжат извозчичьи пролетки, громыхают ломовые полки, скрипят мужицкие телеги, так как эта площадь—самое бойкое место, соединяющее через Столешников переулок два района города. В конце прошлого века о правилах уличного движения в столице и понятия не имели: ни правой, ни левой стороны не признавали, ехали—кто как хотел, сцеплялись, кувыркались… Круглые сутки стоял несмолкаемый шум. Это для слуха. Зрение тоже не радовали картины из парадных окон генерал-губернаторского дворца: то пьяных и буянов вели «под шары», то тащили в приемный покой при части поднятых на улицах… И для обоняния не всегда благополучно. По случаю лунной ночи, по правилам думского календаря, хотя луны и не видно на самом деле, уличные фонари всей Москвы погашены. В темноте тащится ночной благоуханный обоз—десятка полтора бочек, запряженных каждая парой ободранных, облезлых кляч. Между бочкой и лошадью на телеге устроено веревочное сиденье, на котором дремлет «золотарь» — так звали в Москве ассенизаторов. Обоз подпрыгивает по мостовой, расплескивая содержимое на камни, гремя на весь квартал. И тянется, едва двигаясь, после полуночи такой обоз по Тверской, мимо дворца… Обоз растянулся… Последние бочки на окончательно хромых лошадях поотстали… Один «золотарь» спит. Другой ест большой калач, который держит за дужку. — Динь… Динь…—раздается с каланчи звонок, и часовой поднимает два фонаря по блоку на высоком коромысле. — Какой номер? —орет снизу брандмейстер. — Третий, коло ниверситета,— отвечает сверху пожарный, указывая, где именно и какой пожар. «Третий»—значит огонь выбился наружу. Как бешеный вырвался вслед за вестовым с факелом, сеющим искры, пожарный обоз. Лошади—звери, воронежские битюги, белые с рыжим. Дрожат камни мостовой, звенят стекла, и содрогаются стены зданий. Бешеная четверка с баграми мчится через площадь по Тверской и Охотному ряду, опрокидывая бочку, и летит дальше… Бочка вверх колесами. В луже разлившейся жижи барахтается «золотарь»… Он высоко поднял руку и заботится больше всего о калаче..» Калач—это их специальное лакомство: он удобен, его можно ухва- тить за ручку, а булку грязными руками брать не совсем удобно. Пожарные несутся вниз по Тверской, а бочки тянутся дальше вверх, к заставе. Навстречу летят ночные гуляки от «Яра»—ресторана в Петровском парке— на тройках, «голубчиках» и лихачах, обнявшись с надушенными дамами, с гиком режут площадь, мчась по Тверской или вниз по Столешникову на Петровку. На беспокойном месте жили генерал-губернаторы! Иногда по Тверской в жаркий летний день тащится извозчичья пролетка с поднятым верхом, несмотря на хорошую погоду; из пролетки торчат шесть ног: четыре— в сапожищах со шпорами, а две—в ботинках, с брюками навыпуск. Это привлекает внимание прохожих. — Политика везут «под шары» в Тверскую!.. И действительно, пролетка сворачивает на площадь, во двор Тверской части, останавливается у грязного двухэтажного здания, внизу которого находится пожарный сарай, а верхний этаж занят секретной тюрьмой с камерами для политических и особо важных преступников. Пролетка остановилась. Из нее, согнувшись в три погибели, выползают два жандарма, а с ними и «политик». Его отводят в одну из камер, маленькие окна которой прямо глядят на генерал-губернаторский дом, но снаружи сквозь них ничего не видно: сверх железной решетки окна затянуты частой проволочной сеткой, заросшей пылью. Звали эту тюрьму «клоповник». В главном здании, с колоннадой и красивым фронтоном, помещалась в центре нижнего этажа гауптвахта, дверь в которую была среди колонн, а перед ней—плацдарм с загородкой казенной окраски, черными и белыми угольниками. Около полосатой, такой же окраски будки с подвешенным колоколом стоял часовой и нервно озирался во все стороны, как бы не пропустить идущего или едущего генерала, которому полагалось «вызванивать караул». Чуть показывался с Тверской, или из Столешникова переулка, или от гостиницы «Дрезден», или из подъезда генерал-губернаторского дома генерал, часовой два раза ударял в колокол, и весь караул—двадцать человек с офицером и барабанщиком во главе—стремглав, прыгая со ступенек, выстраивался фронтом рядом с будкой и делал ружьями «на караул» под барабанный бой… И сколько десятков раз приходилось выскакивать им на чествование генералов! Мало ли их «проследует» за день на Тверскую через площадь! Многие генералы издали махали рукой часовому, что, мол, не надо вызванивать, но были и любители, особенно офицеры, только что произведенные в генералы, которые тешили свое сердце и нарочно лишний раз проходили мимо гауптвахты, чтобы важно откозырять выстроившемуся караулу. И так каждый день от «зари» до «зари». А «заря»—это особый военный артикул, исполнявшийся караулом на гауптвахте утром и вечером. За четверть часа до назначенного времени выходит горнист и играет на трубе «повестку к заре». Через четверть часа выстраивается весь караул у будки и под барабанный бой правит церемониал «зари». После вечерней «зари» и до утренней генералов лишают церемониала отдания чести. Солдаты дремлют, в караульном доме, только сменяясь по часам, чтобы стеречь арестантов на двух постах: один под окнами «клоповника», а другой под окнами гауптвахты, выходящими тоже во двор, где содержались в отдельных камерах арестованные офицеры. Кроме «клоповника» во дворе рядом с приемным покоем, помещалась «пьяная» камера, куда привозили пьяных и буянов. Огромный пожарный двор был завален кучами навоза, выбрасываемого ежедневно из конюшен. Из-под навоза, особенно после дождей, текла ручьями бурая, зловонная жидкость прямо через весь двор под запертые ворота, выходящие в переулок, и сбегала по мостовой к Петровке. Рядом с воротами стояло низенькое каменное здание без окон, с одной дверью на двор. Это—морг. Его звали «часовня». Он редко пустовал. То и дело сюда привозили трупы, поднятые на улице, или жертвы преступлений. Их отправляли для судебно-медицинекого вскрытия в анатомический театр или, по заключению судебных властей, отдавали родственникам для похорон. Бесприютных и беспаспортных отпевали тут .же и везли на дрогах, в дощатых гробах на кладбище. Дежурная комната находилась в правой стороне нижнего этажа, стена в стену с гауптвахтой, а с другой ее стороны была квартира полицейского врача. Над участком — квартира пристава, а над караульным домом, гауптвахтой и квартирой врача—казарма пожарной команды, грязная и промозглая. Пожарные в двух этажах, низеньких и душных, были набиты, как сельди в бочке, и спали вповалку на нарах, а кругом на веревках сушилось промокшее на пожарах платье и белье. Половина команды—дежурная—никогда не раздевалась и спала тут же в одежде и сапогах. И когда с каланчи, чуть заметя пожар, дежурный звонил за веревку в сигнальный колокол, пожарные выбегали иногда еще в непросохшем платье. Мимо генерал-губернаторского дома громыхает пожарный обоз: на четверках—багры, на тройке—пожарная машина, а на парах—вереница бочек с водой. А впереди, зверски дудя в медную трубу, мчится верховой с горящим факелом. День и ночь шумела и гудела площадь. Безмолвствовала только одна тюрьма. В ее секретных камерах содержались в разное время интересные люди. В 1877 году здесь сидел «шлиссельбуржец» Николай Александрович Морозов. Спичкой на закоптелой стене камеры им было написано здесь первое стихотворение, положившее начало его литературному творчеству: Кругом непроглядною серою мглой Степная равнина одета, И мрачно и душно в пустыне глухой, И нет в ней ни жизни, ни света. Потом к этому куплету стали присоединяться и другие. В первоначальном виде эта поэма была напечатана в 1878 году в журнале «Вперед» и вошла в первое издание его книги «Звездные песни», за которую в 1912 году Н. А. Морозова посадили в Двинскую крепость. В переделанном виде эта поэма была потом напечатана под названием «Шлиссельбургский узник». В 1862 году в этой же самой угловой камере содержался Петр Григорьевич Зайчневский, известный по делу «Молодой России», прокламация которой привела в ужас тогдашнее правительство. А еще раньше, в 1854 году, но уже не в «клоповнике», а в офицерских камерах гауптвахты содержался по обвинению в убийстве француженки Деманш А. В. Сухово-Кобылин, который здесь написал свою пьесу «Свадьба Кречинского», до сих пор не сходящую со сцены. Революция смела тюрьму, гауптвахту, морг, участок и перевела в другое место Тверскую пожарную команду, успевшую отпраздновать в 1923 году столетие своего существования под этой каланчой. Сто лет самоотверженной, полной риска работы нескольких поколений на виду у всей Москвы. Еще и сейчас немало москвичей помнят подвиги этих удальцов на пожарах, на ходынской катастрофе во время царского коронования в 1896 году, во время наводнений и, наконец, при пожаре артиллерийских складов на Ходынке в 1920 году. Московскую пожарную команду создал еще граф Ф. В. Ростопчин. Прежде это было случайное собрание пожарных инструментов, разбросанных по городу, и отдельных дежурных обывателей, которые должны были по церковному набату сбегаться на пожар, кто с багром, кто с ведром, куда являлся и брандмайор. С 1823 года пожарная команда стала городским учреждением. Создавались пожарные части по числу частей города, постепенно появились инструменты, обоз, лошади. И только в 1908 году появился в пожарном депо на Пречистенке первый пожарный автомобиль. Это была небольшая машина с прикрепленной наверху раздвижной лестницей для спасения погибавших из верхних этажей, впрочем не выше третьего. На этом автомобиле первым мчался на пожар брандмайор с брандмейстером, фельдшером и несколькими смельчаками — пожарными-топорниками. Автомобиль бешено удирал от пожарного обоза, запряженного отличными лошадьми. Пока не было телефонов, пожары усматривали с каланчи пожарные. Тогда не было еще небоскребов, и вся Москва была видна с каланчи как на ладони. На каланче, под шарами, ходил день и ночь часовой. Трудно приходилось этому «высокопоставленному» лицу в бурю-непогоду, особенно в мороз зимой, а летом еще труднее: солнце печет, да и по- жары летом чаще, чем зимой,—только гляди, не зевай! И ходит он кругом и «озирает окрестности». Отважен, силен, сердцем прост, Его не тронула борьбы житейской буря, И занял он за это самый высший ноет, На каланче дежуря. Вдруг облачко дыма… сверкнул огонек… И зверски рвет часовой пожарную веревку, и звонит сигнальный колокол на столбе посреди двора… Тогда еще электрических звонков Не было. Выбегают пожарные, на ходу одеваясь в не успевшее просохнуть платье, выезжает на великолепном коне вестовой в медной каске и с медной трубой. Выскакивает брандмейстер и, задрав голову, орет: — Где? Какой? — В Охотном! Третий!—отвечает часовой сверху. А сам уже поднимает два шара на коромысле каланчи, знак Тверской части. Городская — один шар, Пятницкая—четыре, Мясницкая—три шара, а остальные— где шар и крест, где два шара и крест—знаки, по которым обыватель узнавал, в какой части города пожар. А то вдруг истошным голосом орет часовой сверху: — Пятый, на Ильинке! Пятый! И к одинокому шару, означающему Городскую часть, привешивают с другой стороны коромысла красный флаг: сбор всех частей, пожар угрожающий. И громыхают по булыжным мостовым на железных шинах пожарные обозы так, что стекла дрожат, шкафы с посудой ходуном ходят, .и обыватели бросаются к окнам или на улицу поглядеть на каланчу. Ночью вывешивались вместо шаров фонари: шар— белый фонарь, крест—красный. А если красный фонарь сбоку, на том месте, где днем—красный флаг,—это сбор всех частей. По третьему номеру выезжали пожарные команды трех частей, по пятому—всех частей. А если сверху крикнут: «Первый!»—это значит закрытый пожар: дым виден, а огня нет. Тогда конный на своем коне-звере мчится в указанное часовым место для проверки, где именно пожар,—летит и трубит. Народ шарахается во все стороны, а тот, прельщая сердца обывательниц, летит и трубит! И горничная с завистью говорит кухарке, указывая в окно: — Гляди, твой-то… В те давние времена пожарные, николаевские солдаты, еще служили по двадцать пять лет обязательной службы и были почти все холостые, имели «твердых» возлюбленных— кухарок. В свободное от пожаров время они ходили к ним в гости, угощались на кухне, и хозяйки на них смотрели как на своих людей, зная, что не прощелыга какой-нибудь, а казенный человек, на которого положиться можно. Так кухарки при найме и в условие хозяйкам ставили, что в гости «кум» ходить будет, и хозяйки соглашались, а в купеческих домах даже поощряли. Да и как не поощрять, когда пословица в те давние времена ходила: «Каждая купчиха имеет мужа — по закону, офицера — для чувств, а кучера — для удовольствия». Как же кухарке было не иметь кума-пожарного! Каждый пожарный — герой, всю жизнь на войне, каждую минуту рискует головой. А тогда в особенности: полазь-ка по крышам зимой, в гололедицу, когда из разорванных рукавов струями бьет вода, когда толстое сукно куртки и штанов (и сухое-то не согнешь) сделается как лубок, а неуклюжие огромные сапожищи, на железных гвоздях для прочности, сделаются как чугунные. И карабкается такой замороженный дядя в обледенелых сапогах по обледенелым ступеням лестницы на пылающую крышу и проделывает там самые головоломные акробатические упражнения; иногда ежась на стремнине карниза от наступающего огня и в ожидании спасительной лестницы, половиной тел» жмется к стене, а другая висит над бездной… Топорники, каски которых сверка-гот сквозь клубы черного дыма, раскрывая железо крыши, постоянно рискуют провалиться в огненные тартарары. А ствольщик вслед за брандмейстером лезет в неизвестное помещение, полное дыма, и, рискуя задохнуться или быть взорванным каким-нибудь запасом керосина, ищет, где огонь, и заливает его… Трудно зимой, но невыносимо летом, когда пожары часты. Я помню одно необычайно сухое лето в половине восьмидесятых годов, когда в один день было четырнадцать пожаров, из которых два — сбор всех частей. Горели Зарядье и Рогожская почти в одно и то же время… А кругом мелкие пожары… В прошлом столетии в одной из московских газет напечатано было стихотворение под названием «Пожарный». Оно пользовалось тогда популярностью, и каждый пожарный чувствовал, что написано оно про нею, именно про него, и гордился этим: сила и отвага!

Дмитрий

Описание

Центральная часть здания выделена 8-колонным портиком с фронтоном. Под ним — портал, напоминающий триумфальную арку (архитектурный мотив, часто встречающийся в постройках послевоенного времени и отражающий пафос победы над фашизмом). В 1946 году слева от дома поставили красивую фигурную решётку.

Здание выдержано в красно-белых тонах, но изначально цвет здания был оранжево-белый. В 1990-х годах с фронтона здания был демонтирован золоченый со знамёнами Герб СССР и взамен его установлено золочёное изображение герба Москвы.

Покушение

4 февраля 1905 г. в 14 часов 45 минут от Николаевского Кремлевского дворца отъехала карета. В тот момент, когда она проезжала по Сенатской площади, раздался взрыв такой силы, что можно было подумать, будто в Москве началось землетрясение. Взрывной волной выбило стекла во всех окнах находящегося поблизости четырехэтажного Здания судебных установлений (Сенат).
Сбежавшиеся люди увидели развороченную взрывом карету вместе с сидевшим в ней пассажиром, мечущихся в испуге лошадей и смертельно раненного кучера. Растерянность первых минут сменилась осознанием того, что в карете ехал великий князь Сергей Александрович, бывший генерал-губернатор Первопрестольной1, а произошедшее — не что иное, как спланированный террористический акт.

Исполнитель убийства, социалист-революционер И.П. Каляев, был схвачен на месте преступления. Останки великого князя перенесли в Николаевский дворец, затем в Алексеевский храм Чудова монастыря. В то же время публику начали выпроваживать с территории Кремля, хотя толпы любопытствующих еще долгое время стояли у Спасских и Никольских ворот, на Красной площади, у здания Исторического музея и Верхних торговых рядов. На генерал-губернаторском доме были подняты траурные флаги.

«Ужасное злодеяние случилось в Москве, — записал в дневнике император Николай II, — у Никольских ворот дядя Сергей, ехавший в карете, был убит брошенною бомбою, а кучер смертельно ранен. Несчастная Элла [в[великая княгиня Елизавета Федоровна, супруга убитого]лагослови и помоги ей, Господи!»2

Монархические газеты писали о злодейском убийстве; о том позоре, до которого дожила Москва; о потрясении всей России. «Московские ведомости»3 сетовали на попустительство властей, закрывавших глаза на убийства чиновников4 и в конечном счете добившихся того, что добрались и до царских родственников. «Новое время»5 задавалось вопросом: почему нельзя было предотвратить убийство? «Везде слышалось искреннее негодование против всех сеятелей смуты и крамольников, забывших Божеские и человеческие законы»6.

Жители Москвы собирались группами и толковали между собой, но в этих разговорах присутствовало не только осуждение. За долгие годы генерал-губернаторства великий князь Сергей Александрович по-разному успел проявить себя — на слуху у широкой общественности были и возмутительные эпизоды, на которые всячески старалась обратить внимание революционная пропаганда. Великому князю припомнили Ходынскую катастрофу, жесткие меры по борьбе с инакомыслием и прочие чинимые им «беззакония». В подпольно распространяемых брошюрах и прокламациях убийство называлось святым. В них же утверждалось, что произошло оно при всеобщем ликовании народа. Бомбист И.П. Каляев, или Поэт, как называли его товарищи, гордился совершенным поступком и неоднократно повторял, что если бы у него была не одна, а тысяча жизней, то он отдал бы их все за правое дело7:

То, что московское общественное мнение, подвергаясь влиянию революционных идей, безвозвратно менялось, знали многие. В том числе и великий князь. За полгода до смерти он писал своему племяннику императору Николаю II: «Дела еще ухудшились, и положение Москвы крайне меня тревожит в политическом и социальном смысле… Мы переживаем страшно трудные времена, и враги внутренние в тысячу раз опаснее врагов внешних. Брожение умов, напр[и[имер] Москве нехорошее, я наслышался со всех сторон того, что никогда прежде не слыхал»9. И если в начале 1904 г. у генерал-губернаторского дома на Тверской проходили восторженно-патриотические манифестации по поводу начала русско-японской войны, то уже в конце 1904 г. в ходе студенческих беспорядков в окна этого же дома летели камни.

Великий князь, пребывая в отчаянном положении и не видя перспектив дальнейшей службы, подал прошение об отставке. В январе 1905 г. оно было частично удовлетворено. Сергей Александрович больше не являлся генерал-губернатором Москвы, но сохранил пост командующего войсками Московского военного округа. Однако попытка отойти от дел не дала желаемых результатов. Великий князь не находил внутреннего успокоения, о чем свидетельствуют переписка и дневниковые записи. Кроме того, он по-прежнему оставался одиозной фигурой, символом консервативной монархии.

Отрывок, характеризующий Здание мэрии Москвы

Жгучая, незнакомая боль швырнула меня в чужой и холодный мир взрослых людей, уже никогда больше не давая возможности вернуться назад. Мой хрупкий, светлый, сказочный детский мир разбился на тысячи мелких кусочков, которых (я откуда-то знала) мне уже никогда не удастся полностью восстановить. Конечно же, я всё ещё оставалась малым шестилетним ребёнком, с моими грёзами и фантазиями, но в то же время, я уже знала наверняка, что не всегда этот наш удивительный мир бывает так сказочно красив, и не всегда в нём, оказывается, безопасно существовать… Я помню как буквально несколько недель до того страшного дня, мы сидели с дедушкой в саду и «слушали» закат. Дедушка почему-то был тихим и грустным, но эта грусть была очень тёплой и светлой, и даже какой-то глубоко доброй… Теперь-то я понимаю, что он тогда уже знал, что очень скоро будет уходить… Но, к сожалению, не знала этого я. – Когда-нибудь, через много, много лет… когда меня уже не будет рядом с тобой, ты так же будешь смотреть на закат, слушать деревья… и может быть вспоминать иногда своего старого деда, – журчал тихим ручейком дедушкин голос. – Жизнь очень дорога и красива, малыш, даже если временами она будет казаться тебе жестокой и несправедливой… Что бы с тобой не случилось, запомни: у тебя есть самое главное – твоя честь и твоё человеческое достоинство, которых никто у тебя не может отнять, и никто не может их ронить, кроме тебя… Храни это, малыш, и не позволь никому тебя сломать, а всё остальное в жизни восполнимо… Он качал меня, как маленького ребёнка, в своих сухих и всегда тёплых руках. И было так удивительно покойно, что я боялась дышать, чтобы случайно не спугнуть этот чудесный миг, когда согревается и отдыхает душа, когда весь мир кажется огромным и таким необычайно добрым… как вдруг до меня дошёл смысл его слов!!! Я вскочила, как взъерошенный цыплёнок, задыхаясь от возмущения, и, как назло, никак не находя в своей «взбунтовавшейся» голове таких нужных в этот момент слов. Это было так обидно и совершенно несправедливо!.. Ну почему в такой чудесный вечер ему вдруг понадобилось заводить речь о том грустно-неизбежном, что (уже понимала даже я) рано или поздно должно будет произойти?!. Моё сердце не хотело этого слушать и не хотело такого «ужаса» принимать. И это было совершенно естественно – ведь все мы, даже дети, настолько не хотим признавать себе этот грустный факт, что притворяемся, будто оно не произойдёт никогда. Может быть с кем-то, где-то, когда-то, но только не с нами… и никогда… Естественно, всё обаяние нашего чудесного вечера куда-то исчезло и уже не хотелось ни о чём больше мечтать. Жизнь опять же давала мне понять, что, как бы мы ни старались, не столь уж и многим нам по-настоящему дано право в этом мире располагать… Смерть моего дедушки по-настоящему перевернула всю мою жизнь в буквальном смысле этого слова. Он умер на моих детских руках, когда мне было всего-навсего шесть лет. Случилось это ранним солнечным утром, когда всё вокруг казалось таким счастливым, ласковым и добрым. В саду радостно перекликались первые проснувшиеся птицы, весело передавая друг другу последние новости. Tолько-только открывала свои yмытые утренней росой глаза разнеженная последним утренним сном розовощёкая заря. Воздух благоухал удивительно «вкусными» запахами летнего буйства цветов. Жизнь была такой чистой и прекрасной!.. И уж никак невозможно было представить, что в такой сказочно-чудесный мир могла вдруг безжалостно ворваться беда. Она просто не имела на это ни какого права!!! Но, не напрасно же говорится, что беда всегда приходит незванно, и никогда не спрашивает разрешения войти. Так и к нам в это утро она вошла не постучавшись, и играючи разрушила мой, так вроде бы хорошо защищённый, ласковый и солнечный детский мир, оставив только нестерпимую боль и жуткую, холодную пустоту первой в моей жизни утраты… В это утро мы с дедушкой, как обычно, собирались пойти в наш любимый лес за земляникой, которую я очень любила. Я спокойно ждала его на улице, как вдруг мне почудилось, что откуда-то подул пронизывающий ледяной ветер и на землю опустилась огромная чёрная тень. Стало очень страшно и одиноко… В доме кроме дедушки в тот момент никого не было, и я решила пойти посмотреть, не случилось ли с ним чего-то.

Мэрия Москвы купила здания Минэкономразвития за 3,37 млрд

Само министерство переезжает в «Москву-Сити». Это первый случай продажи федерального объекта, отмечают эксперты. Насколько рыночная цена продажи и кто разместится в зданиях?

Здание Минэкономразвития России на 1-й Тверской-Ямской улице.

Мэрия Москвы купила бывшие здания Минэкономразвития на «Маяковской». Победителем аукциона стало принадлежащее департаменту имущества Москвы ООО «Межрегионразвитие», которое приобрело пять зданий Минэкономразвития общей площадью почти 29 тысяч квадратных метров за 3,37 млрд рублей. Это на 630 млн выше стартовой цены.

Всего было шесть участников. От Москвы кроме «Межрегионразвития» выступал еще 17-й таксомоторный парк. Два претендента — ООО «Автотор холдинг» и «А-инвестментс групп» — были связаны с калининградским автосборочным холдингом «Автотор» Владимира Щербакова. Оставшиеся два — ООО «Первый», принадлежащий семье основателя новосибирского ритейлера «Мария-Ра» Александра Ракшина, и ООО «Взлет» семьи бывшего владельца розничной сети «Седьмой континент», экс-губернатора Тульской области Владимира Груздева.

По информации собеседников газеты «Ведомости», департамент имущества Москвы хочет разместить в бывших зданиях Минэкономразвития офис , которая занимается проектированием и строительством всех ключевых проектов мэрии: метро, транспортно-пересадочных узлов, дорог и так далее. Выручка «Мосинжпроекта» в прошлом году составила 160 млрд рублей, а текущий портфель заказов достигает почти 1,5 трлн рублей.

Насколько рыночна цена продажи и почему конечным пользователем называется «Мосинжпроект», рассуждает инвестиционный директор Артем Цогоев.

Артем Цогоев инвестиционный директор «Я не помню, если честно, таких прецедентов, чтобы некий регион выкупал имущество у федеральной собственности, да еще и по такой немаленькой цене, и все это для того, чтобы посадить там «Мосинжпроект». Эта организация занимает значительное место, и ей, в общем, тесно. На «Маяковской», как известно, находится центральный офис Москомархитектуры. Москомархитектура расширяется в последнее время, и им, конечно, места не хватает. «Мосинжпроект» — это, можно сказать, одно из «щупалец» Москомархитектуры, им тоже нужно нормальное здание, чтобы нормально взаимодействовать с регулирующим их деятельность органом. Поэтому, на самом деле, стратегически это объяснимо для меня. Если это покупается для специальных целей и у этого аукциона есть четко понятный победитель, который готов дать любую цену, лишь бы купить это здание, то, в принципе, для него эта цена рыночная».

История аукциона выглядит довольно странно, поскольку департамент имущества выставил сразу двух покупателей, как и «Автотор», отмечает президент Центра стратегических коммуникаций Дмитрий Абзалов.

Дмитрий Абзалов политолог, президент Центра стратегических коммуникаций «Есть такие подозрения, что выставление по несколько компаний от одного инвестора, например от того же самого Щербакова, говорит о том, что была задача, чтобы это не привело к резкому росту цены за объект, потому что фактически стоимость оказалась достаточно высокая. Есть подозрение, что компании участвовали для подстраховки. Почему для Москвы важен этот объект? Во-первых, таких объектов крайне мало в Москве. Этот объект, в принципе, подготовлен под федеральное ведомство: там были необходимые уровни безопасности, там была необходимая инфраструктура, поэтому интерес к этому был очень большой. «Мосинжпроект», кстати говоря, один из немногих игроков, который реально мог потянуть такую сумму на открытых торгах. Наконец, это еще важная федеральная история: это первый случай продажи федерального объекта, и большое количество участников и кандидатов как раз эту концепцию и серьезно подсветили. Сама концепция, связанная с таким переездом, которая в свое время разбилась именно о стоимость, сейчас получила дополнительную поддержку в виду эффективно проведенного аукциона».

Офисы общей площадью почти 75 тысяч квадратных метров в «Москве-Сити» были выкуплены для переезжающих Минэкономразвития, Минпромторга и Минкомсвязи почти за 25 млрд рублей. До конца года планируется объявить торги по продаже бывшего комплекса Минэкономразвития на Овчинниковской набережной, здания Минпромторга в Китайгородском проезде и помещений Минкомсвязи в здании Центрального телеграфа на Тверской. Общая площадь этих зданий составляет 75 тысяч квадратных метров. По мнению экспертов, государственных зданий в итоге меньше не станет и освободившиеся площади также перейдут на баланс Москвы.

Добавить BFM.ru в ваши источники новостей?

Тайное погребение

Для погребения великого князя в той части Чудова монастыря, которая непосредственно примыкала к Николаевскому дворцу, за год по проекту художника П.В. Жуковского был построен храм-усыпальница во имя преподобного Сергия Радонежского18. В этой усыпальнице 4 июля 1906 г., накануне дня обретения мощей преподобного Сергия Радонежского, и состоялось торжественное захоронение. Оно отличалось от традиционных великокняжеских похорон тем, что было не публичным, а «закрытым» или даже тайным, и проводилось не в дневное, а в ночное время. «Конспирация» объяснялась нестабильной общественно-политической обстановкой в стране (революционную волну, захлестнувшую империю в 1905 г., удалось остановить лишь в середине 1907 г.).

Церемония похорон началась в девятом часу вечера. В ней приняли участие супруга и приемные дети великого князя, лица свиты, старшие чины генерал-губернаторского управления, а также специально приехавшие на похороны великий князь Константин Константинович с супругой Елизаветой Маврикиевной, великие князья Алексей Александрович (старший брат Сергея Александровича) и Борис Владимирович, королева эллинов Ольга Константиновна (двоюродная сестра Сергея Александровича) и ее сын королевич Христофор Греческий.

После всенощного бдения в Андреевском храме гроб с останками великого князя перенесли в Алексеевский храм, где была отслужена лития. Затем останки переместили в усыпальницу. Печальная процессия с гробом и зажженными свечами несколько раз пересекала Царскую (Ивановскую) площадь, где шпалерами стояли чины 5го гренадерского Киевского полка, шефом которого являлся великий князь Сергей Александрович. В храме-усыпальнице была совершена панихида, гроб опустили в заранее подготовленный склеп, и высочайшие особы посыпали сверху песок. Как спустя несколько месяцев сообщил «Исторический вестник», «похороны были обставлены чрезвычайною строгостью и тайною. Не только население, но даже газеты не были осведомлены о назначенном на этот день погребении останков великого князя»19.

Северная стена с надгробием, где покоились останки великого князя Сергея Александровича.

Рейтинг
( 1 оценка, среднее 5 из 5 )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: