Дворянские гнёзда. Какие старинные усадьбы существуют в Москве до сих пор?

Палаты печатного двора

Никольская, 15, строение во дворе

Ускользающая красота: еще 6 зданий Москвы, которым грозит разрушение

Памятник федерального значения. С Палат печатного двора, первой типографии в России, начинается история отечественной прессы. При Петре, в начале XVIII века, тут разместилась редакция первой же российской газеты – «Ведомостей». Газета задержалась ненадолго, пришлось освободить помещение – глядите-ка, совсем как в наше время – по просьбе РПЦ: для типографии Святейшего Синода. Дела у Синода шли недурно, а крепостные исправно печатали книги о разумном, добром и вечном. Типография просуществовала вплоть до начала XX века. Конец православному книгопрому положила революция: здание отдали Историко-архивному институту. После перестройки палаты, впрочем, отжали и у РГГУ. Несколько лет их арендовала (автор сети пивных «Кружка», куда опасно заходить даже в дневное время)

. В 2014 году здание снова вернули РГГУ.

Дом Сытиных

Сытинский пер., 5

Ускользающая красота: еще 6 зданий Москвы, которым грозит разрушение

Памятник федерального значения. Особняк, принадлежавший капралу Измайловского полка Петру Сытину, был построен в 1806 году. Как дом пережил пожар 1812 года – тайна, покрытая мраком: даже колонны и лепнина у него полностью деревянные. Впрочем, с тех пор на долю Сытинского особняка выпало немало. Советская власть, к примеру, определила его под коммунальные квартиры. И тут неизвестно, что хуже – пожар или то, как десять человек на одной кухне обсуждают политику и бьются за кусок мыла. Коммуналки расселили в 80-х. 90-е дом перенес неплохо, но в последнее время изрядно обветшал. Вот уже несколько лет, как дом Сытиных пустует: деревянные наличники покрываются пылью, а ампирная лепнина осыпается с фасада.

Дом Быкова

2-я Брестская, 18/19, стр. 1

Ускользающая красота: еще 6 зданий Москвы, которым грозит разрушение

Памятник регионального значения. В 1909 году архитектор Кекушев, родоначальник московского модерна, приложивший руку и к отелю «Метрополь», взялся за доходный дом для купца Быкова. Вышел один из самых ярких памятников модернистской архитектуры в Москве. Постперестроечная судьба дома Быкова по накалу страстей сравнима с «Игрой престолов». Долгое время шедевр простаивал, незамеченный Москомнаследием. Владел домом Институт автоматизации и проектирования РАН. В 2005 году институт заключил с инвестором, ООО с говорящим названием «Финансист», контракт на полный снос здания под видом реконструкции. Началась самая настоящая война за удобное место на 2-й Брестской. В 2008 году после писем активистов к Лужкову дом Быкова наконец внесли в список охраняемой архитектуры. Но несколько месяцев спустя все при тех же загадочных обстоятельствах случился пожар. Три года погорелец простоял, медленно разваливаясь, а в 2012 году Архнадзор подал на владельцев в суд – и выиграл иск. Дом Быкова признали региональным памятником и торжественно объявили о реставрации. Правда, если реставрация и началась, то этого никто не заметил.

История[ | ]

Усадьба в Столешниковом переулке вблизи церкви Космы и Дамиана в Шубине принадлежала в XVII веке князьям Жировым-Засекиным. В первой половине XVIII века перешла в собственность князей Сонцовых-Засекиных, а в 1752—1755 годах владельцем усадьбы стал капитан-поручик О. И. Кожин. На его средства между 1760 и 1764 годами были построены двухэтажные каменные палаты, которые 1810 году они были надстроены его сыном, гвардии прапорщиком Н. О. Кожиным[1]. Тогда же появились симметричные двухэтажные флигели с переходами к торцам главного дома — так сформировался парадный двор (современный адрес — Столешников переулок д.6 стр.1, 5) — объекты культурного наследия регионального значения[3][4]., в 1802 г. построен ещё одно строение (современный адрес — Столешников переулок д.6 стр.3) — выявленный объект культурного наследия[5].

В 1812 году во время оккупации Москвы наполеоновскими войсками во дворе усадьбы французами были расстреляны 18 человек, обвинявшихся в поджогах.

В 1830-х годах усадьба, хозяином которой был П. П. Кожин, стала одним из центров культурной жизни Москвы. Хозяйкой литературного салона была жена помещика, Людмила Дмитриевна Кожина, урождённая Языкова (двоюродная сестра поэта Н. М. Языкова). Здесь часто бывали: В. А. Жуковский, Н. В. Гоголь и М. С. Щепкин, часто среди приглашённых бывала чета Хомяковых; А. О. Смирнова-Россет и В. Ф. Одоевский. По воспоминаниям А. О. Смирновой-Россет, несколько раз в доме для собравшихся играл М. И. Глинка, а хозяйка дома играла с ним дуэтом на арфе[6].

По некоторым сведениям, в 1835 году, во время приезда Гоголя в Москву, в доме Языковых-Кожиных писатель читал только что оконченные «Миргород» и «Арабески». Тогда же, для близких и знакомых писателя, среди которых были отец и сын Аксаковы, С. П. Шевырев и М. П. Погодин, Гоголь прочитал несколько отрывков из неоконченной пьесы «на острую злободневную тему». [7]Уже 6 декабря 1835 г. Гоголь сообщил Погодину о завершении двумя днями ранее «Ревизора»: «Смеяться, смеяться давай теперь побольше. Да здравствует комедия! Одну наконец решаюсь давать на театр, прикажу переписывать экземпляр для того, чтобы послать к тебе в Москву, вместе с просьбою предуведомить кого следует по этой части. Скажи Загоскину, что я буду писать к нему об этом и убедительно просить о всяком с его стороны вспомоществовании, а милому Щепкину: что ему десять ролей в одной комедии; какую хочет, пусть такую берет, даже может разом все играть. Мне очень жаль, что я не приготовил ничего к бенефису его. Так я был озабочен это время, что едва только успел третьего дни окончить эту пиесу»[8].

С. Т. Аксаков, встречавший Гоголя в то время в Москве на вечерах у Кожиной-Языковой, описывал писателя таким: «…Наружный вид Гоголя был тогда (в 1832-35 гг.) совершенно другой и невыгодный для него: хохол на голове, гладко подстриженные височки, выбритые усы и подбородок, большие и крепко накрахмаленные воротнички придавали совсем другую физиономию его лицу: нам показалось, что в нем было что-то хохлацкое и плутоватое.В платье Гоголя приметна была претензия на щегольство. У меня осталось в памяти, что на нем был пестрый светлый жилет с большой цепочкой.»

Здесь же, в конце 1830-х годов, под полицейским надзором проживал член Союза Благоденствия декабрист И.А. Фонвизин.

В 1873 году флигели были надстроены и расширены, но облик главного дома почти не изменился. На тот момент Кожины здесь уже не жили, а сдавали дом под разные нужды города. В главном доме располагалась гостиница «Германия». В 1870-х годах в здании усадьбы Кожиных располагалась литография художника В. Е. Маковского. В 1880-х годах в усадьбе размещались редакция «Шахматного журнала» и магазин «Крымский базар», торговавший морепродуктами, и магазин «Русь», продававший полотенца и кружева[9][10]. До революции здесь жил архитектор К. А. Дулин[9][11].

Палаты Гурьевых

Потаповский пер., 6

Ускользающая красота: еще 6 зданий Москвы, которым грозит разрушение

Памятник регионального значения. Палаты XVII–XVIII веков, принадлежавшие купцам, затем дворянам, много раз меняли и владельцев, и внешний вид: их то перестраивали в стиле барокко, то, видимо, решив, что маловато будет, надстраивали второй и третий этажи. Жильцами палат в разное время были не только купеческие династии, но и пролетарии всех мастей – в 1930-е дом отдали под коммуналки, добавив – ну а че ему будет – еще пару этажей. В 2004 году дом официально расселили, и тут за его территорию начались бои без правил. Оборотистое ООО «Регион-Инвест», с которым правительство заключило контракт, собиралось снести палаты под корешок и настаивало на том, чтобы с дома сняли статус выявленного архитектурного памятника. Градозащитники возмутились – и развили такую активность, что дом стал аж памятником регионального значения. Но вскоре (как всегда, при загадочных обстоятельствах)

в палатах вспыхнул пожар. И чиновники продлили отношения с платежеспособным «Регион-Инвестом», назвав его арендатором. Инвесторы наняли реставраторов. Отреставрировали палаты так, что с них разом слетели последние остатки барокко. Сейчас палаты пришли в запустение: лепнина осыпается, а на стенах разрастаются трещины.

Отрывок, характеризующий Городская усадьба Кожиных

– Но вы точно видели и говорили с Наполеоном, как нам рассказывали? – сказала княжна Марья. Пьер засмеялся. – Ни разу, никогда. Всегда всем кажется, что быть в плену – значит быть в гостях у Наполеона. Я не только не видал его, но и не слыхал о нем. Я был гораздо в худшем обществе. Ужин кончался, и Пьер, сначала отказывавшийся от рассказа о своем плене, понемногу вовлекся в этот рассказ. – Но ведь правда, что вы остались, чтоб убить Наполеона? – спросила его Наташа, слегка улыбаясь. – Я тогда догадалась, когда мы вас встретили у Сухаревой башни; помните? Пьер признался, что это была правда, и с этого вопроса, понемногу руководимый вопросами княжны Марьи и в особенности Наташи, вовлекся в подробный рассказ о своих похождениях. Сначала он рассказывал с тем насмешливым, кротким взглядом, который он имел теперь на людей и в особенности на самого себя; но потом, когда он дошел до рассказа об ужасах и страданиях, которые он видел, он, сам того не замечая, увлекся и стал говорить с сдержанным волнением человека, в воспоминании переживающего сильные впечатления. Княжна Марья с кроткой улыбкой смотрела то на Пьера, то на Наташу. Она во всем этом рассказе видела только Пьера и его доброту. Наташа, облокотившись на руку, с постоянно изменяющимся, вместе с рассказом, выражением лица, следила, ни на минуту не отрываясь, за Пьером, видимо, переживая с ним вместе то, что он рассказывал. Не только ее взгляд, но восклицания и короткие вопросы, которые она делала, показывали Пьеру, что из того, что он рассказывал, она понимала именно то, что он хотел передать. Видно было, что она понимала не только то, что он рассказывал, но и то, что он хотел бы и не мог выразить словами. Про эпизод свой с ребенком и женщиной, за защиту которых он был взят, Пьер рассказал таким образом: – Это было ужасное зрелище, дети брошены, некоторые в огне… При мне вытащили ребенка… женщины, с которых стаскивали вещи, вырывали серьги… Пьер покраснел и замялся. – Тут приехал разъезд, и всех тех, которые не грабили, всех мужчин забрали. И меня. – Вы, верно, не все рассказываете; вы, верно, сделали что нибудь… – сказала Наташа и помолчала, – хорошее. Пьер продолжал рассказывать дальше. Когда он рассказывал про казнь, он хотел обойти страшные подробности; но Наташа требовала, чтобы он ничего не пропускал. Пьер начал было рассказывать про Каратаева (он уже встал из за стола и ходил, Наташа следила за ним глазами) и остановился. – Нет, вы не можете понять, чему я научился у этого безграмотного человека – дурачка. – Нет, нет, говорите, – сказала Наташа. – Он где же? – Его убили почти при мне. – И Пьер стал рассказывать последнее время их отступления, болезнь Каратаева (голос его дрожал беспрестанно) и его смерть. Пьер рассказывал свои похождения так, как он никогда их еще не рассказывал никому, как он сам с собою никогда еще не вспоминал их. Он видел теперь как будто новое значение во всем том, что он пережил. Теперь, когда он рассказывал все это Наташе, он испытывал то редкое наслаждение, которое дают женщины, слушая мужчину, – не умные женщины, которые, слушая, стараются или запомнить, что им говорят, для того чтобы обогатить свой ум и при случае пересказать то же или приладить рассказываемое к своему и сообщить поскорее свои умные речи, выработанные в своем маленьком умственном хозяйстве; а то наслажденье, которое дают настоящие женщины, одаренные способностью выбирания и всасыванья в себя всего лучшего, что только есть в проявлениях мужчины. Наташа, сама не зная этого, была вся внимание: она не упускала ни слова, ни колебания голоса, ни взгляда, ни вздрагиванья мускула лица, ни жеста Пьера. Она на лету ловила еще не высказанное слово и прямо вносила в свое раскрытое сердце, угадывая тайный смысл всей душевной работы Пьера.

Рейтинг
( 2 оценки, среднее 5 из 5 )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: