Правила профилактики короновирусной инфекции

Комиссия по изучению Старой Москвы

— научный кружок, созданный в 1909 году в Москве при Археологическом обществе.

Комиссия по изучению Старой Москвы начала свою деятельность в конце 1909 года. Она собирала различные материалы по истории и культуре для Музея старой Москвы. Она объединяла крупнейших москвоведов и любителей истории Москвы[1]. Её возглавила до 1917 года графиня П. С. Уварова[2][3]. В 1919—1923 годах её председателем был А. М. Васнецов (позже — почётный председатель), а с 1923 года — П. Н. Миллер[4].

В начале 1921 года, усилиями комиссии, отдел по делам музеев и охране памятников искусства и старины Наркомпроса принял решение организовать «Музей Старая Москва». Было выделено два зала в здании бывшего Английского клуба на Тверской улице, где разместились художественные фонды будущего музея и библиотека Английского клуба и где комиссия стала проводить свои собрания. Главным хранителем (директором) музея был назначен П. Н. Миллер[4]. Основу собрания составили частные коллекции, переданные комиссии ещё до 1917 года — П. А. Бурышкина, Н. С. Кокурина, С. Б. Алмазова, А. С. Андреева, Н. А. Шамина, П. Б. Юргенсона и других собирателей; были добавлены также материалы из Оружейной палаты, Третьяковской галереи, Румянцевского музея, Строгановского училища, Музейного фонда и Книжного фонда РСФСР[5].

К началу 1922 года фонды музея насчитывали 15332 единицы хранения (картины, рисунки, гравюры, книги, альбомы, карты и др.), но выделенные помещения не позволяло организовать экспозиции, а только хранить фонды. 10 января 1922 года музей стал филиалом Исторического музея (ГИМ). В 1922 году число членов комиссии составляло около 100 человек; каждый четверг проходили заседания комиссии[6].

В октябре 1922 года здание на Тверской было передано под выставку «Красная Москва»[4] и фонды музея вместе с комиссией переехали в Большой Харитоньевский переулок — Палаты Волковых — Юсуповых[7]. «Музей Старая Москва» временно предоставил многие экспонаты для выставки, в том числе часть библиотеки, некоторые вещи, мебель. Экспонаты возвращены не были, вошли в фонд Музея революции по решению его директора.

В июне 1923 года Московское археологическое общество было закрыто и Комиссия по изучению старой Москвы была переоформлена как «Группа лиц, интересующихся изучением старой Москвы», а в январе 1924 года получила официальный статус и название «Ученая Комиссия при Отделении Государственного Исторического Музея «Старая Москва», в которую вошло 10 сотрудников; в 1926 году в комиссии было уже почти 200 членов[5]. К 1927 году она была преобразована в секцию «Старая Москва» созданного в 1925 году «Общества изучения Московской губернии»[8]. В её составе в 1927 году работало 11 комиссий, в их числе: библиографическая, мемориальная (председатель — Н. А. Шамин[9]), экскурсионная, кладбищенская (председатель — Б. С. Пушкин[9]), этнографическая, пушкинская (председатель — П. Н. Миллер). На заседаниях слушались доклады об истории Москвы, отдельных улиц, церквей, зданий, о городском хозяйстве, здравоохранении, просвещении, быте городского населения, памятных местах Москвы.

Комиссия издавала сборники: «Старая Москва» (вып. 1—2, 1912—1914), «Московский краевед» (вып. 1—13, 1927—1930); участвовала в выпуске «Трудов Общества изучения Московской губернии (области)» (вып. 1—8, 1928—1930)[1]. Отдельно были изданы работы С. Д. Шереметева «Старая Москва» (вып. 1—3, 1915), Е. З. Баранова «Московские легенды» (вып. 1, 1928) и др.

Среди членов комиссии были учёные и исследователи: А. В. Арциховский, М. И. Александровский, П. Д. Барановский, А. А. Бахрушин, С. В. Бахрушин, М. М. Богословский, С. К. Богоявленский, Н. Д. Виноградов, В. А. Городцов, В. В. Згура, М. А. Ильин, П. В. Кисляков, С. И. Мицкевич, А. В. Орешников, А. И. Соболевский, Ю. М. Соколов, М. Н. Сперанский, Д. П. Сухов, П. В. Сытин, Я. И. Стеллецкий, М. Н. Тихомиров, А. В. Чаянов, Л. В. Черепнин, А. И. Яковлев, и др.; деятели искусства: актрисы Г. Н. Федотова, А. А. Яблочкина, писатели В. А. Гиляровский, Н. Д. Телешов.

В течение 1929—1931 годов краеведческое движение было разгромлено: многие краеведы были репрессированы, добровольные краеведческие общества были объединены под началом московского бюро краеведения. Последний сохранившийся протокол «Старой Москвы» датирован 5 февраля 1930 года. В феврале — октябре 1930 года секция «Старая Москва» работала совместно с секцией «Новая Москва», в октябре того же года они влились в Московское областное бюро краеведения[1][2].

В 1990 году деятельность Комиссии по изучению старой Москвы была возрождена на базе Государственной Публичной Исторической библиотеки. 12 февраля 1990 года состоялось первое заседание воссозданной комиссии «Старая Москва», на котором её председателем стал известный писатель-москвовед В. Б. Муравьёв.

Источники

  1. 123
    Комиссия по изучению Старой Москвы // Москва: Энциклопедия / Глав. ред. С. О. Шмидт; Сост.: М. И. Андреев, В. М. Карев. — М. : Большая Российская энциклопедия, 1997. — 976 с. — 100 000 экз. — ISBN 5-85270-277-3.
  2. 12
    [oiru.archeologia.ru/partners_oldmsk.htm Общество «Старая Москва»] (рус.). Проверено 12 мая 2020.
  3. Уваров С.
    [www.mosjour.ru/index.php?id=1002 Неутомимый москвовед] // Московский журнал. — 2000. — № 1. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0868-7110&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4….EK*&debug=false 0868-7110].
  4. 123Виноградов Н. Д.
    [www.mosjour.ru/index.php?id=2293 Воспоминания об Апполинарии Васнецове] // Московский журнал. — 2020. — № 11. — С. 80—96. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0868-7110&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4….EK*&debug=false 0868-7110].
  5. 12Стародубова А.
    [www.archnadzor.ru/2012/04/24/russkie-drevniki-2/ Русские древники — 2]
  6. Гиляровский В. А.
    [dlib.rsl.ru/viewer/01005493306#?page=54 От английского клуба к музею революции.] — М., 1926. — С. 52.
  7. По другим данным (Стародубова А.
    [www.archnadzor.ru/2012/04/24/russkie-drevniki-2/ Русские древники — 2]), они сначала были размещены в бывшем особняке П. И. Щукина (Малая Грузинская, 15), а затем в бывшем Юсуповском доме рядом с Красными воротами (Хорошовский тупик, 9)?
  8. С октября 1929 года — «Общество изучения Московской области» — ОИМО; председатель Б. Б. Веселовский).
  9. 12
    Краеведы Москвы. — М.: Книжный сад, 1997. — Т. 3. — С. 391. — 464 с. — 3000 экз.

Петр Павлов

В начале XX века архитектурный облик Петербурга, Москвы и многих других городов России изменяется в связи с бурным ростом промышленности и большим притоком населения. В столицах строятся многоэтажные доходные дома и новые общественные здания, увеличивается количество и ширина улиц, на смену конкам и пролеткам приходят трамваи и автомобили. Чтобы сохранить на память потомкам исчезающий дух российских городов, Императорское Московское археологическое общество (ИМАО) вело активную работу по выявлению, исследованию, учету и реставрации памятников истории и культуры, а также приглашало к сотрудничеству известных фотомастеров. В разные годы фотографии для Общества выполняли такие специалисты светописи, как И. Ф. Барщевский, А. А. Иванов-Терентьев, Н. Н. Ушаков, П. В. Орлов, И. Н. Александров, А. А. Губарев, К. А. Фишер. В ряду этих фамилий особое место занимает выдающийся фотограф рубежа веков П. П. Павлов. По заданию ИМАО и его комиссии «Старая Москва» он проводил съемку исторических мест и архитектурных памятников Москвы.

Его фотографии отличаются четкостью, большой детальностью и прекрасно передают городскую застройку конца XIX — начала XX века. Камера Павлова сохранила для последующих поколений археологические и реставрационные работы в Кремле, открытие памятника Александру II, народные торжества, гуляния у стен Новодевичьего монастыря, а также наиболее известные архитектурные сооружения центра города. Многие из его снимков украсили путеводители по Москве 1900-х — 1910-х годов.

Его мастерски выполненные с

нимки пользовались большой популярностью у современников. Одними из самых востребованных московских сюжетов были фотографии с видами монастырей, церквей, часовен и стен Кремля, панорамой Красной площади с памятником Минину и Пожарскому и собором Покрова Богородицы на Рву (храм Василия Блаженного), изображения Городской думы, Пашкова дома, Петровского дворца и другие. Особенно ценны для зрителя начала XXI века фотографии московского ландшафта и памятников начала века двадцатого — утраченной Сухаревской башни и застройки Кремлевской набережной, перенесенных со своего исторического места в 1930-х годах Триумфальных ворот, а также восстановленных в 1990-х — 2000-х годах Иверской часовни и храма Христа Спасителя. Видовые фотографии, выполненные Павловым в жанре художественной панорамной съемки, с особым обаянием и живостью передают атмосферу ушедшей эпохи.

Отрывок, характеризующий Комиссия по изучению старой Москвы

Граф Илья Андреич, смеясь, подтолкнул краснеющую Соню, указывая ей на прежнего обожателя. – Узнала? – спросил он. – И откуда он взялся, – обратился граф к Шиншину, – ведь он пропадал куда то? – Пропадал, – отвечал Шиншин. – На Кавказе был, а там бежал, и, говорят, у какого то владетельного князя был министром в Персии, убил там брата шахова: ну с ума все и сходят московские барыни! Dolochoff le Persan, [Персианин Долохов,] да и кончено. У нас теперь нет слова без Долохова: им клянутся, на него зовут как на стерлядь, – говорил Шиншин. – Долохов, да Курагин Анатоль – всех у нас барынь с ума свели. В соседний бенуар вошла высокая, красивая дама с огромной косой и очень оголенными, белыми, полными плечами и шеей, на которой была двойная нитка больших жемчугов, и долго усаживалась, шумя своим толстым шелковым платьем. Наташа невольно вглядывалась в эту шею, плечи, жемчуги, прическу и любовалась красотой плеч и жемчугов. В то время как Наташа уже второй раз вглядывалась в нее, дама оглянулась и, встретившись глазами с графом Ильей Андреичем, кивнула ему головой и улыбнулась. Это была графиня Безухова, жена Пьера. Илья Андреич, знавший всех на свете, перегнувшись, заговорил с ней. – Давно пожаловали, графиня? – заговорил он. – Приду, приду, ручку поцелую. А я вот приехал по делам и девочек своих с собой привез. Бесподобно, говорят, Семенова играет, – говорил Илья Андреич. – Граф Петр Кириллович нас никогда не забывал. Он здесь? – Да, он хотел зайти, – сказала Элен и внимательно посмотрела на Наташу. Граф Илья Андреич опять сел на свое место. – Ведь хороша? – шопотом сказал он Наташе. – Чудо! – сказала Наташа, – вот влюбиться можно! В это время зазвучали последние аккорды увертюры и застучала палочка капельмейстера. В партере прошли на места запоздавшие мужчины и поднялась занавесь. Как только поднялась занавесь, в ложах и партере всё замолкло, и все мужчины, старые и молодые, в мундирах и фраках, все женщины в драгоценных каменьях на голом теле, с жадным любопытством устремили всё внимание на сцену. Наташа тоже стала смотреть. На сцене были ровные доски по средине, с боков стояли крашеные картины, изображавшие деревья, позади было протянуто полотно на досках. В середине сцены сидели девицы в красных корсажах и белых юбках. Одна, очень толстая, в шелковом белом платье, сидела особо на низкой скамеечке, к которой был приклеен сзади зеленый картон. Все они пели что то. Когда они кончили свою песню, девица в белом подошла к будочке суфлера, и к ней подошел мужчина в шелковых, в обтяжку, панталонах на толстых ногах, с пером и кинжалом и стал петь и разводить руками. Мужчина в обтянутых панталонах пропел один, потом пропела она. Потом оба замолкли, заиграла музыка, и мужчина стал перебирать пальцами руку девицы в белом платье, очевидно выжидая опять такта, чтобы начать свою партию вместе с нею. Они пропели вдвоем, и все в театре стали хлопать и кричать, а мужчина и женщина на сцене, которые изображали влюбленных, стали, улыбаясь и разводя руками, кланяться. После деревни и в том серьезном настроении, в котором находилась Наташа, всё это было дико и удивительно ей. Она не могла следить за ходом оперы, не могла даже слышать музыку: она видела только крашеные картоны и странно наряженных мужчин и женщин, при ярком свете странно двигавшихся, говоривших и певших; она знала, что всё это должно было представлять, но всё это было так вычурно фальшиво и ненатурально, что ей становилось то совестно за актеров, то смешно на них. Она оглядывалась вокруг себя, на лица зрителей, отыскивая в них то же чувство насмешки и недоумения, которое было в ней; но все лица были внимательны к тому, что происходило на сцене и выражали притворное, как казалось Наташе, восхищение. «Должно быть это так надобно!» думала Наташа. Она попеременно оглядывалась то на эти ряды припомаженных голов в партере, то на оголенных женщин в ложах, в особенности на свою соседку Элен, которая, совершенно раздетая, с тихой и спокойной улыбкой, не спуская глаз, смотрела на сцену, ощущая яркий свет, разлитый по всей зале и теплый, толпою согретый воздух. Наташа мало по малу начинала приходить в давно не испытанное ею состояние опьянения. Она не помнила, что она и где она и что перед ней делается. Она смотрела и думала, и самые странные мысли неожиданно, без связи, мелькали в ее голове. То ей приходила мысль вскочить на рампу и пропеть ту арию, которую пела актриса, то ей хотелось зацепить веером недалеко от нее сидевшего старичка, то перегнуться к Элен и защекотать ее. В одну из минут, когда на сцене всё затихло, ожидая начала арии, скрипнула входная дверь партера, на той стороне где была ложа Ростовых, и зазвучали шаги запоздавшего мужчины. «Вот он Курагин!» прошептал Шиншин. Графиня Безухова улыбаясь обернулась к входящему. Наташа посмотрела по направлению глаз графини Безуховой и увидала необыкновенно красивого адъютанта, с самоуверенным и вместе учтивым видом подходящего к их ложе. Это был Анатоль Курагин, которого она давно видела и заметила на петербургском бале. Он был теперь в адъютантском мундире с одной эполетой и эксельбантом. Он шел сдержанной, молодецкой походкой, которая была бы смешна, ежели бы он не был так хорош собой и ежели бы на прекрасном лице не было бы такого выражения добродушного довольства и веселия. Несмотря на то, что действие шло, он, не торопясь, слегка побрякивая шпорами и саблей, плавно и высоко неся свою надушенную красивую голову, шел по ковру коридора. Взглянув на Наташу, он подошел к сестре, положил руку в облитой перчатке на край ее ложи, тряхнул ей головой и наклонясь спросил что то, указывая на Наташу. – Mais charmante! [Очень мила!] – сказал он, очевидно про Наташу, как не столько слышала она, сколько поняла по движению его губ. Потом он прошел в первый ряд и сел подле Долохова, дружески и небрежно толкнув локтем того Долохова, с которым так заискивающе обращались другие. Он, весело подмигнув, улыбнулся ему и уперся ногой в рампу. – Как похожи брат с сестрой! – сказал граф. – И как хороши оба! Шиншин вполголоса начал рассказывать графу какую то историю интриги Курагина в Москве, к которой Наташа прислушалась именно потому, что он сказал про нее charmante. Первый акт кончился, в партере все встали, перепутались и стали ходить и выходить.

Старая Москва. История былой жизни первопрестольной столицы (М. И. Пыляев, 1891)

ГЛАВА I

Москва при Екатерине II. – Улицы и мостовая. – Рогатки и фонари. – Характеристика высшего общества того времени. – Роскошь нарядов, экипажей и пр. – Модный молодой человек – «Новоманерные петербургские слова». – Великосветский жаргон. – Тетушка Петровской эпохи. – Жизнь на улицах в праздники. – Кулачные бои. – Место народных гуляний. – Рысистые бега. – Святочные катанья по городу. – Полицеймейстер Эртель и граф А. Орлов. – Праздники в Москве во время коронации Екатерины II. – Поездка царицы на поклонение мощам Святителя Сергия. – Описание торжеств в Лавре. – Уличный маскарад. – «Торжествующая Минерва». Авторы этого зрелища: Волков, Сумароков и Херасков. – Характеристика А. П. Сумарокова и Хераскова. – Церковь св. Кира и Иоанна в память восшествия императрицы на престол. – Павловская больница. – Проект Воспитательного дома. – Постройка здания. – Пожертвования П. А. Демидова. – Чудачества Демидова. – Переписка с Бецким. – Благотворительная деятельность последнего.

Москва при императрице Екатерине II жила еще верная преданиям седой старины. По рассказам современников, в ней можно было найти много такого, до чего еще не коснулась эпоха преобразований Петра Великого.

Старина в Москве сохранялась не только в общественном быту, но и во внешнем устройстве города.

Москва при Екатерине II представляла несколько сплошных городов и деревень. Сама государыня, когда говорила про Москву, то называла ее «сосредоточием нескольких миров».

Имя города Москве давали только каменные стены Кремля, Китая и Белого города. Настоящий же город строился не по плану заморского зодчего, а по прихоти каждого домохозяина; хотя Бантыш-Каменский в биографии князя В. Голицына и говорит, что в угоду этому боярину было построено в Москве до 3 000 каменных домов, но вряд ли это было на самом деле. Улицы были неправильные, где чересчур узкие, где не в меру уже широкие, множество переулков, закоулков и тупиков часто преграждались строениями.

Дома разделяли иногда целые пустоши, иногда и целые улицы представляли не что иное, как одни плетни или заборы, изредка прерываемые высокими воротами, под двускатной кровлей которых виднелись медные восьмиконечные кресты, да и о жизни на дворах давали знать лаем одни псы в подворотнях.

Дома богатых людей ютились на широких дворах в кущах вековых дерев; здесь царствовало полное загородное приволье: луга, пруды, ключи, огороды, плодовые сады.

К богатым барским усадьбам прилегала большая часть густо скученных простых деревенских изб, крытых лубком, тесом и соломой. На улицах существовала почти везде невылазная грязь и стояли болота и лужи, в которых купалась и плескалась пернатая домашняя птица.

Большая часть улиц не была в те времена вымощена камнем, а, по старому обычаю, мощена была фашинником или бревнами. Такие улицы еще существовали в Москве до пожара 1812 года. Грязь с московских улиц шла на удобрение царских садов, и ежегодно это удобрение туда свозилось по нескольку сот возов1. Насколько непроходимы были улицы Москвы от грязи, видно из того, что иногда откладывались в Кремле крестные ходы.

Мостить улицы камнем стали в Москве с 1692 года, когда Петр Великий издал указ, по которому повинность мостить камнем московские улицы разложена была на все государство2. Сбор дикого камня распределен по всей земле: с дворцовых, архиерейских, монастырских и со всех вотчин служилого сословия, по числу крестьянских дворов, с десяти дворов – один камень мерою в аршин, с другого десятка – в четверть, с третьего – два камня по полуаршину, наконец, с четвертого десятка – мелкого камня, чтобы не было меньше гусиного яйца, мерою квадратный аршин. С гостей и вообще торговых людей эта повинность была разложена по их промыслам. Все же крестьяне, в извозе или так приезжавшие в Москву, должны были в городских воротах представлять по три камня ручных, но чтоб меньше гусиного яйца не было.

На ночь большие улицы запирались рогатками, у которых сторожа были из обывателей, рогатки вечером ставились в десять часов, а утром снимались за час до рассвета. Сторожа при рогатках стояли иные с оружиями, другие же – с палками или «грановитыми дубинами». При опасностях сторожа били в трещотки.

Первые рогатки в Москве учреждены были при Иоанне III в 1504 году; у них стояли караулы и никого не пропускали без фонарей; за пожарами наблюдала полиция с башенок, называемых тогда «лантернами»; последние устраивались над съезжими дворами. Первые фонари в Москве были зажжены осенью 1730 года во время пребывания двора в Москве; поставлены они были на столбах, один от другого на несколько сажен; фонари были в первое время слюдяные.

Некоторым обывателям, у которых окна выходили на улицу, позволялось ставить на окнах свечи; как последние, так и фонари горели только до полуночи. В 1766 году всех фонарей на столбах было 600; в 1782 году фонарей было уже 3 500 штук, а в 1800 году фонарей в Москве стояло до 6 559 шт. Каждый фонарь в первое время по постановке обошелся казне по одному рублю. На больших улицах расставлены фонари были чрез 40 сажен; по переулкам, от кривизны их, против этого вдвое.

В екатерининское время московское высшее общество было далеко не на высокой ступени умственного и нравственного развития – под золотыми расшитыми кафтанами таились старинные грубые нравы.

А. М. Васнецов.

Основание Москвы. Постройки первых стен Кремля Юрием Долгоруким в 1156 г.

Такие противоречия заставили литераторов того времени выступить с обличительным протестом против нравов высшего общества, где на первом плане была только одна мода. По требованиям моды роскошь в костюмах доходила до крайностей: бархат, кружева и блонды, серебряные и золотые украшения считались необходимыми принадлежностями туалета. Кафтаны носились с золотым шитьем и с золотым галуном, и не носить такого кафтана для светского человека значило быть осмеянным. Щеголь должен был иметь таких дорогих кафтанов по нескольку и как можно чаще переменять, шубы были бархатные с золотыми кистями; на кафтанах тоже подле петель привешивались иногда кисти, а на шпаге – ленточка; манжеты носились тонкие кружевные, чулки носили шелковые со стрелками, башмаки с красными или розовыми каблуками и большими пряжками; имели при себе лорнет, карманные часы, по нескольку золотых, иногда осыпанных бриллиантами, табакерок с миниатюрными портретами красавиц или с изображением сердца, пронзенного стрелой, и другие драгоценные безделки; на пальцах множество колец, а в руках трость.

Но особенное внимание щеголей было обращено на головную уборку: завивание волос, пудру и парики. Убрать голову согласно с требованиями светских приличий, как для мужчин, так и для женщин, было хлопотливое и нелегкое искусство. Волосы были завиваемы буколь в двадцать и более, щеголи просиживали за таким занятием часа по три и по четыре. Кудри завивали наподобие «заливных труб и винных бочонков», как острил журнал «Пустомеля».

Вот как, по свидетельству сатирических листков, проводил свое время модный молодой человек, носивший в екатерининское время названия щеголя, вертопраха и петиметра. «Проснувшись он в полдень или немного позже, первое – мажет лицо свое парижскою мазью, натирается разными соками и кропит себя пахучими водами, потом набрасывает пудреман и по нескольку часов проводит за туалетом, румяня губы, чистя зубы, подсурмливая брови и налепливая мушки, смотря по погоде петиметрского горизонта. По окончании туалета он садится в маленькую, манерную карету, на которой часто изображаются купидоны со стрелами, и едет вскачь, давя прохожих, из дома в дом».

А. М. Васнецов.

Старая Москва. У стен деревянного города

В беседе с щеголихами он волен до наглости, смел до бесстыдства, жив до дерзости; его за это называют «резвым ребенком». Признание в любви он делает всегда быстро; например, рассказывая красавице о каком ни на есть любовном приключении, он вдруг прерывает разговор: «Э! Кстати, сударыня, сказать ли вам новость? Ведь я влюблен в вас до дурачества», – и бросает на нее «гнилой взгляд». Щеголиха потупляется, будто ей стыдно, петиметр продолжает говорить ей похвалы.

После этого разговора щеголиха и петиметр бывают несколько дней безумно друг в друга влюблены. Они располагают дни свои так, чтобы всегда быть вместе: в «серинькой»3 ездим в английскую комедию, в «пестринькой» бываем во французской, в «колетца» – в маскараде, в «медный таз» – в концерте, в «сайку» – смотрим русский спектакль, в «умойся» – дома, а в «красное» – ездим прогуливаться за город. Таким образом петиметр держит ее «болванчиком» до того времени, как встретится другая.

На жаргоне петиметров было много слов, буквально переведенных с французского языка; такие слова назывались «новоманерные петербургские слова». Современная комедия не раз осмеивала этот язык. «Живописец» Новикова приводит интересные образцы этого модного щегольского наречия.

Например, слово «болванчик» было ласкательное – его придавали друг другу любовники, оно значило то же, что «кумир моей души»; «Ах, мужчина, как ты забавен! Ужесть, ужесть! Твои гнилые взгляды и томные вздохи и мертвого рассмешить могут». Маханьем называлось волокитство. «Ха, ха, ха! Ах, монкер, ты уморил меня», «Он живет три года с женою и по сию пору ее любит!» – «Перестань, мужчина, это никак не может быть – три года иметь в голове своей вздор!» «Бесподобно и беспримерно» в особенном, новом смысле, например: «Бесподобные люди! Она дурачится по-дедовски и тем бесподобно его терзает, а он так темен в свете, что по сию пору не приметил, что это ничуть не славно и совсем неловко; он так развязан в уме, что никак не может ретироваться в свете». На простом языке эти странные слова без смысла обозначали следующее: «Редкие люди! Она любит его постоянно, а он совсем непонятлив в щегольском обхождении и не разумеет того, что постоянная любовь в щегольском свете почитается тяжкими оковами; он так глуп, что и сам любит ее равномерно».

А. М. Васнецов.

Основание Москвы. Постройки первых стен Кремля в XII в.

Разговоры между дамами и мужчинами преимущественно касались любовных похождений, страстных признаний и сплетен двусмысленного содержания о разных знакомых лицах; волокитство было и общим развлечением, и целью. При такой снисходительности всякая шалость, прикрытая модою, почиталась простительною. Нежная, предупредительная любовь между мужем и женою на языке модного света называлась смешным староверством. Торжество моды было тогда, если муж и жена жили на две раздельные половины и имели свой особенный круг знакомых: жена была окружена роем поклонников, а муж содержал «метрессу», которая стоила больших денег.

Но, несмотря на приведенные нами крайности, порожденные французским влиянием, в тогдашнем московском обществе еще много сохранялось старины. Сатирические журналы рисуют этих представителей старины, разумеется, в карикатуре, и на них нельзя опираться как на документы. Но в известной степени их показания все-таки заслуживают внимания.

Во «Всякой Всячине», например, описывается визит молодого племянника у старой тетки:

«Не успел последний войти к ней и поклониться, как она закричала на него: «Басурман, как ты в комнаты благочинно войти не умеешь?» – Я извинился, говоря, что я так спешил к ней подойти, что позабылся. Она глядела на него, нахмурившись, в комнате было темно, тетка сидела на кровати, племянник хотел поцеловать ее руку, но тут встретил непреоборимые препятствия. Между ними находились следующие одушевленные и неодушевленные предметы. У самой двери стоял, направо, большой сундук, железом окованный; налево – множество ящиков, ларчиков, коробочек и скамеечек барских барынь. При конце узкого прохода сидели на земле рядом слепая между двумя карлицами и две богадельницы. Перед ними, ближе к кровати, лежал мужик, который сказки сказывал; далее странница и две ее внучки – девушки-невесты; да дура. Странница с внучками лежали на перинах; у кровати занавесы были открыты, вероятно, от духоты, ибо тетушка была одета очень тепло: сверх сорочки она имела лисью шубу. Несколько старух и девок еще стояло у стен для услуг, подпирая рукою руку, а сею щеку. Их недосуги живо изображало растрепанное убранство их голов и выпачканное платье. Племянник так и не достиг со своим поклоном к тетке, он передавил человек пять и перебил множество посуды, и в конце концов был очень рад, что кой-как выскочил по-здорову из комнат своей родственницы».

Что в старину иностранцы говорили о Москве

Из-за отчуждения между Западной Европой и Россией западноевропейское общество оставалось почти в совершенном неведении о положении и судьбах России. В результате среди европейцев распространились и укоренились странные представления о нашей стране…

Даже в начале XVIII столетия русский резидент при одном из западноевропейских дворов, подыскивая деловых людей для Петра I, жаловался на то, что эти люди боятся ехать в Россию. Они думали, что ехать туда — значит ехать «в край света», что эта страна «с Индиями граничит»…

Наиболее пространные описания России XVII века дал немецкий ученый Адам Олеарий. Он за свою жизнь побывал в Москве четыре раза, и в 1657 году было опубликовано его сочинение «Новое дополненное описание путешествия в Московию и Персию», в котором он описывал свои наблюдения, подкрепленные иллюстрациями.

Первое, что Олеарий заметил в Москве, — это почти сплошь деревянный город, где в каменных домах жили только бояре, богатые купцы и немцы.

«Поэтому-то часто происходят сильные пожары. Мы в свое время по ночам иногда видели, как в 3–4 местах за раз поднимается пламя. Улицы широкие, но осенью в дождливую погоду очень грязные и вязкие, поэтому большинство застлано круглыми бревнами, поставленными рядом, и по ним идут, как по мосткам», — писал он о непривычных европейцу мостовых.

Наденьте это немедленно

Другим интересным наблюдением стали для Олеария торговцы неподалеку от храма Василия Блаженного. В частности, он описывал женщин, которые стоят, держа во рту кольца с бирюзой, продавая украшения.

«Я в недоумении спросил, что это значит. Москвитяне ответили, что это знак продажности бабенок». Это были те, кого бы сейчас назвали «женщинами с пониженной социальной ответственностью», а кольца во рту — атрибут, указывающий на их профессию.

Впрочем, не только представительницы этой профессии были тогда вполне доступны. Французский посол Фуа де ла Невилль писал: «Русские женщины очень падки на иностранцев и очень легко решаются на близость».

Много было написано и о внешности москвичек. Немецкому путешественнику Гансу Морицу Айрману они понравились больше, чем родные немки.

«Таковые с лица столь прекрасны, что превосходят многие нации. Они стройны телом и высоки, поэтому длинные, доходящие сверху до самого низа, одежды сидят на них очень красиво. Свои волосы, будучи девицами, заплетают в косу и еще украшают жемчугом и золотом, так что смотрится чудесно.

Эта московицкая женщина умеет по-особенному презентовать себя серьезным и приятным поведением. Никогда не увидишь такую даму хохочущей, а еще менее — с теми жеманными смехотворными улыбками, с какими женщины нашей страны стараются проявить свою светскость и приятность.

Они не изменяют выражения лица то ли дерганьем головой, то ли закусывая губы и закатывая глаза, как это делают немецкие женщины».

А вот Олеарий остался недоволен: по его мнению, женщины использовали слишком много макияжа.

«Женщины среднего роста, в общем красиво сложены, нежны лицом и телом. Но в городах они все румянятся и белятся, причем так грубо и заметно, что кажется, будто кто-нибудь пригоршней муки провел по лицу их и кистью выкрасил щеки в красную краску. Они чернят, а иногда окрашивают в коричневый цвет брови и ресницы», — делился он впечатлениями.

В Москве у женщин, писал он, особенно девушек, были туфли с очень высокими каблуками. Жили знатные женщины затворнической жизнью, в отличие от обычных девушек: «праздные молодые женщины очень редко появляются среди людей».

На улицу знатная дама одна не выходила никогда — делали это только в сопровождении мужа, отца или старшего брата, а основными местами посещения были церкви, монастыри, поездки в гости.

Москва — поле брани

Еще одна диковинка для иностранцев — это русская баня. В Европе в те времена париться было не принято. Ганс Мориц Айрман очень положительно отзывался об этом развлечении:

«Простые люди, которые сообща строят бани на проточной воде, лишь только они сильнее разогрелись, выходят как их Бог создал в холодную проточную воду и усаживаются в нее на долгое время, безразлично, будь то летом или зимою.

Летом спускаются в воду подобием лесенки из двух длинных бревен, между ними они поочередно повисают в воде. А зимой пробивают во льду большие отверстия и так бросаются в ледяную воду. Они считают это очень здоровым.

Так как у нас обычай подобным образом мыться неизвестен, а я сам часто участвовал и мне очень понравилось, то захотел рассказать об этом».

Олеарий же русской традицией впечатлен не был. «Мы сами несколько раз видели в Москве, как мужчины и женщины выходили прохладиться из простых бань и голые, как их Бог создал, подходили к нам и обращались к нашей молодежи на ломаном немецком языке с безнравственными речами. Мужчины и женщины мылись вместе, и это считалось нормальным».

Не понравилось ему и то, что москвичи могли в разговоре ввернуть крепкое словцо, о чем он также упоминал в своих заметках:

«У них употребительны многие постыдные, гнусные слова и насмешки, которые я, если бы этого не требовало историческое повествование, никогда бы не сообщил целомудренным ушам.

Произносят их не только взрослые и старые, но и малые дети, еще не умеющие назвать ни Бога, ни отца, ни мать. Уже имеют на устах это и говорят и дети родителям, и родители детям».

Подробные описания архитектуры и быта Москвы можно найти в записках Павла Алеппского, архидиакона Антиохийской православной церкви. Особенно путешественника восхитил Кремль.

«Таких башен мы не видели ни в стенах Антиохии, ни Константинополя, ни Алеппо, ни иных укрепленных городов, где бойницы идут ровно, служа для стрельбы над землею вдоль.

А из этих башен можно стрелять во всякого, кто приблизится к нижней части стены, и это по двум причинам: что стена не похожа на городские стены в нашей стране, снизу доверху ровные, легко разрушаемые, но она с откосом, а бойницы одинаково наклонены к низу стены».

«На реке Москве несколько мостов, большая часть их утверждена на деревянных сваях, — продолжал он. — Мост близ Кремля, напротив ворот второй городской стены, возбуждает большое удивление: он ровный, сделан из больших деревянных брусьев, пригнанных один к одному и связанных толстыми веревками из липовой коры, концы которых прикреплены к башням и к противоположному берегу реки.

Все городские служанки, слуги и простолюдинки приходят к этому мосту мыть платье в реке, потому что вода здесь стоит высоко, вровень с мостом».

«Всю их пищу составляют огурцы и арбузы»

Отдельная тема — это русская кухня. Французский дипломат Невилль достаточно лаконично отозвался о нашей еде: «В Москве едят и пьют очень плохо. Всю их пищу составляют огурцы и арбузы из Астрахани, которые они летом мочат, а также мука и соль».

Олеарий постарался описать ситуацию более пространно: «Ежедневная пища простых людей состоит из крупы, репы, капусты, огурцов, рыбы свежей или соленой. Есть у них весьма обыкновенная еда, которую они называют икрой. Она готовится из икры больших рыб, особенно из осетровых, или белорыбицы. Это неплохое кушанье».

Походы по кабакам — занятие далеко не современное. Бархоппингом интересовались еще в XVII веке. Вот какими впечатлениями поделился член шведского посольства в Москву Иоганн Филипп Кильбургер:

«Все кабаки, винные, пивные и водочные кружала в пространном русском государстве принадлежат исключительно царю. От этого в кабаках редко находится хорошее пиво, и то продается дорого, хотя ячмень, солод и хмель дешевы.

Но кабаков, как в Москве, так и в других городах и селениях, не слишком много. Можно русских похвалить за то, что не только в кабаках, но и во всяком доме в городе есть ледники для прохлаждения напитков в летнее время.

Это делается так: каждый год в марте месяце ледники набиваются льдом, после чего то место, где должно стоять питье, раскапывают надвое и льют воду, которая ночью замерзает, и место делается гладким и ровным. После чего на лед стелют солому, от чего он летом не так скоро тает, а бочки не так сильно портятся от сырости».

Настоящим открытием стал для Кильбургера привычный для нас квас.

«Почти у всех, а особливо у крестьян, есть жидкий напиток, называемый квасом. Напиток этот, насколько мне известно, не варят, а мешают только ржаной солод с горячей водою; он всегда держится в открытой посуде, и вечером наливают в него столько, сколько выпито днем.

Но когда, наконец, он начнет делаться слишком жидким и слабым, то делают его снова и таким образом продолжают беспрестанно. Такой квас продается в Москве на всех улицах».

Сосед с перфоратором из XVII века

Не нова, как оказалось, и тема вечного русского ремонта. Голландский политик Николаас Витсен пожаловался в своих записках:

«Когда мы туда прибыли 25-го января, оказалось, что большой посольский двор, где мы пребывали, был совсем запущен, ремонт только начинали. Для посла были отведены четыре комнаты, а дворяне, офицеры и прочие члены свиты должны были разместиться в клетушках, стоящих вокруг двора».

Существенной неприятностью в те времена были бесконечные грабежи. Во время своего пребывания в Москве уже известный нам Олеарий успел познакомиться с оборотной стороной жизни в городе:

«Без хорошего ружья и спутников нельзя избежать нападения. Так случилось и с нами: когда некоторые во время пира пробыли у доброго приятеля до поздней ночи, а один на обратном пути пошел далеко вперед, он подвергся нападению двух уличных грабителей, криком указал на свою опасность. Ему поспешили на помощь.

Один из воров спрятался, другой был избит. Не проходит и ночи, чтобы наутро не обнаруживали на улицах разных лиц убитыми».

8.-Торговый-ряд

Вообще суровость москвичей отмечали многие. Так, Алеппский, описывая рыночную торговлю, писал:

«Торговля московитов деспотичная, это торговля сытых людей, ибо от них не требуется издержек, не взимается с них ни податей, ни каких-либо поборов. Говорят они мало, как франки.

Один еврей — по происхождению от отцов и предков, — но принявший христианство, родом из Салоник, переводчик по греческому и турецкому языкам при врачах царя, говорил нам, что евреи превосходят все народы хитростью и изворотливостью, но что московиты их превосходят и берут над ними верх в хитрости и ловкости».

link

ТИПЫ СТАРОЙ МОСКВЫ

Уличные торговцы хлебом и пышками

Е. А. Бальмонт писала, что Тверская улица у булочной Филиппова «чудно пахнет теплым хлебом». По свидетельству В. А. Гиляровского, здесь вокруг горячих железных ящиков со свежей выпечкой постоянно толпился народ: студенты, чиновники, расфранченные дамы и бедно одетые женщины… С раннего утра многочисленные разносчики отправлялись своими привычными маршрутами: «Булки и сдобу — в дома, к завтраку, а пирожки и сайки — к первому чаепитию в торговые места — на Ильинку, Варварку, в Старые ряды» {Иван Белоусов. «Ушедшая Москва»).

Блинщик и половой

Поесть в старой Москве можно было не только в трактире, но и на улице. Особым спросом пользовались блины. «Их выносили из пекарен пекари наложенными стопками на небольшие ручные лоточки, ничем не прикрытые; от них валил пар и прельщал покупателей луковым запахом» (Иван Белоусов. «Ушедшая Москва»). Тип полового прекрасно охарактеризовал В. А. Гиляровский: «Мальчиков привозили обыкновенно родители, которые и заключали с трактирщиками контракт на выучку, лет на пять. После этого не менее четырех лет мальчик состоит в подручных… и, наконец, на пятом году своего обучения удостаивается получить шелковый пояс… К этому времени он обязан иметь полдюжины белых мадеполамовых, а кто в состоянии, то и голландского полотна рубах и штанов, всегда снежной белизны и не помятых».

Продавец игрушек и продавец дуль

Надпись на второй открытке — «Продавец игрушек» — не совсем точна. Вглядитесь: мальчик-разносчик предлагал покупателям не только игрушки, но и всякую хозяйственную всячину. Самыми предприимчивыми среди московских лотошников Иван Кокорев считал ярославцев: «Примется он, положим, за розничную торговлю с единственным рублем в кармане, поторгует месяц, много два… а потом у него заведутся и деньжонки, и кредит…» Дуля — сорт груш, весьма популярный в старой Москве. Обычно «на лотках горкой была наложена груша, и тут же стоял бочонок с квасом» {Иван Белоусов. «Ушедшая Москва»). Оптовая торговля овощами и фруктами велась неподалеку от Лубянской площади. «Разносчики, главным образом тверские, покупали здесь товар и ходили по всей Москве, вплоть до самых окраин» (В. А. Гиляровский).

Щепетилъники

Так называли в старину торговцев галантерейными и парфюмерными изделиями. Что такое платки в России — объяснять не надо. Приобрести их можно было в Средних торговых рядах и в магазинах на Ильинке и Варварке, но москвичи традиционно предпочитали разносчиков. «В магазин нужно заходить, а здесь, на улице, мимоходом можно сделать все покупки», — иронизировал один из авторов многотомника «Москва в ее прошлом и настоящем». Не меньшей популярностью пользовался «теплый товар» — чулки, варежки, шарфы ручной вязки. И прочее, и прочее, и прочее…

Точильщики, стекольщики

Многие московские старожилы наверняка помнят протяжные возгласы точильщиков под окнами: «Ножи-ножницы точить!» И вот уже заливисто поет станок и куча мальчишек любуется снопами радужных искр. Помнят москвичи со стажем и «бродячих» стекольщиков, о которых ходила молва, что по вечерам посылают они лихих ребят бить стекла в домах на окраинах, а «утром чуть свет появляются на место происшествия с «деревянными портфелями» и как ни в чем небывало начинают выкрикивать: «Сте-о-о-кла вставлять!» (Е. Иванов, «Меткое московское слово»).

Сапожники и ключники

Сапожников, не имеющих постоянного пристанища, называли «холодными». «Они имели при себе, — вспоминал Иван Слонов в книге «Из жизни торговой Москвы», — небольшие куски кожи, нож, гвозди, молоток и толстую деревянную палку с железной лапкой». «Работали споро, быстро и хорошо, а их клиенты стояли у стенки на одной ноге, не. няв другую, разутую, в ожидании починки. (В. А. Гиляровский). У ключника весь товар на виду. Пожалуйте: подобрать ключ взамен утерянного, починить или сменить замок, навесить на дверь колокольчик…

Околоточные и дворники

«С начала царствования Александра III… полицейский строй был изменен на манер существовавшего тогда в Петербурге: вместо старших городовых заведены «околоточные» во главе околотков, на которые подразделялся участок» (академик М. М. Богословский). Перед вами -околоточный надзиратель в парадной форме. Дворники тоже имели парадную форму. В. И. Даль в своем «Толковом словаре живого великорусского языка» слово «дворник» изъясняет так: «Работник и сторож при каждом доме». Писатель Николай Т слеток отмечает одно любопытное обстоятельство: у дворников при городских бассейнах, куда они ездили каждое утро за водой, существовало нечто вроде клуба, который назывался «басейня». «Здесь, в этой «бассейне», получались самые свежие новости… Газеты доставлялись значительно позже, а «басейня» была уже обо всем осведомлена».

Извозчики

В начале XX века в Москве насчитывалось около 19 тысяч извозчиков. Самыми дешевыми были «ваньки» — обычно крестьяне, приезжающие на зиму из деревни подзаработать. Несколько дороже стоили «резвые», а уж самый извозчичьий шик являли собой «лихачи», имевшие лучших лошадей и экипажи на резиновых шинах — по-старомосковски, «дутики». Стоянки извозчиков назывались биржами. Биржи существовали на Лубянской и Театральной площадях, у гостиницы «Дрезден» на Ско-белевской площади, у «Славянского базара» на Никольской.

Кучера и почтальоны

Вот он, извозчик: летом — зипун, зимой -поддевка синего цвета и поярковая шляпа старинного цехового фасона начала XIX века. Почтальон всегда воспринимался как персонаж романтический. В свое время ему был даже посвящен «чувствительный» романс Ев- гения Гребенки: «Сумка черная на нем, кивер с бронзовым орлом…» На памяти известного юриста А. Ф. Кони почтальоны ходили еще и «с красивой полусаблей на перевязи». Ко времени выпуска открытки (1903 год) и сабля, и кивер исчезли.

Мороженщик

Надпись на ящике — «Кондитерское мороженое» — была излишней: мороженщика и так все узнавали, и ребятня еще издали бежала ему навстречу с зажатыми в кулаке копейками. Подобные двуколки разъезжали по московским окраинам и по дачным поселкам. «В кадушках навален кусками лед, а во льду вкопаны две большие жестяные банки с крышками, в одной сливочное, в другой — шоколадное мороженое… [Мороженщики] намазывали его металлической лопаткой в порционные стаканчики, висевшие у них за поясом, и давали костяные ложечки» (Николай Телешов. «Записки писателя»).

Сборщик на церковь и кормилица

Сборщик с иконой на груди — фигура обычная для Москвы XIX века, а с недавнего времени — и для Москвы нынешней. «Послали сборщика на церковь», — записывает В. И. Даль в своем «Толковом словаре» расхожее выражение и поясняет: «для сбору вкладов». Второй снимок с недавнего времени можно считать сенсационным: содержит интригу: как убедительно показано в статье «Фотография с кормилицей» («Московский журнал». 1999,1 N 9), на этой открытке в 1903 году фотограф] совершенно случайно запечатлел будущего знаменитого писателя А. М. Ремизова. Здесь Алеше шесть или семь месяцев, а держит его на руках кормилица Евгения Борисовна Петушкова.

Рейтинг
( 1 оценка, среднее 5 из 5 )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: